Обручённая с волной

Глава 17.

— Держись! Только держись! — кричал Серафим, вцепившись в её обмякшее тело и пытаясь удержать голову над водой. Она висела на его плече тяжёлым, безвольным грузом, и каждое движение давалось с таким усилием, будто море специально налило её одежду свинцом.

За это время вода поднялась. Она не просто вышла из берегов — она взбесилась, озверела, решила во что бы то ни стало добраться до них, ворваться в это последнее убежище и выкурить их оттуда. Она медленно, но неумолимо заполняла хижину. Сначала по щиколотку, скользкими, холодными языками облизывая подошвы. Потом по колено, сбивая с ног лёгкие, рассохшиеся ящики. Теперь — по пояс, заставляя Симу перебирать ногами, словно он уже плыл, а не стоял. Они оказались в ловушке. В каменном мешке, выход из которого море запечатывало с каждой секундой всё плотнее.

Кира, которая едва-едва могла открыть глаза и всё ещё не понимала, где находится её тело — здесь, в этой ледяной воде, или там, в темноте за его пустыми зрачками, висела на плече Серафима лицом вверх, глядя в низкий, нависающий потолок, на котором дрожали искажённые отражения воды. А он отчаянно, по-звериному, не чувствуя ни боли, ни усталости, ни того, что его раненая рука вот-вот откажет, пробивался к выходу.

Вода всё наступала, а волны обрушивались на голову, заливая рот, нос, уши, мешая дышать, думать, видеть. Серафим свободной рукой — той самой, которая ещё ныла и пульсировала после недавнего крушения, после отчаянных, слепых попыток залезть на эту проклятую гору, — держался за дверной проём. Пальцы скользили по мокрому, обросшему слизью камню, срывались, впивались ногтями в щели, находили новую опору и снова срывались. Ещё чуть-чуть — и его совсем покинут силы. Оставалась только воля. Упрямая, тупая, бессмысленная воля, которая кричала внутри: «Не здесь. Не так. Не сегодня».

Рука ныла, как загноившаяся рана, которой дышат солёным ветром. Мышцы натянулись до звона, до рези, до той последней границы, за которой — либо бездна, либо чудо. Он зажмурился, рванул себя вместе с ней вперёд, нащупал пяткой выступ в стене и, оттолкнувшись, подтянулся. Он подплыл поближе и в последнем, отчаянном рывке, собрав всё, что ещё теплилось в его измученном теле, силой вытолкнул Киру наружу.

Она не закричала. Не вздрогнула. Просто исчезла в белой, кипящей пене, а через мгновение её тело, словно поплавок, безвольно всплыло на поверхность. Отблеск от её одежды мелькнул и закачался на волнах, как одинокий буёк.

Вода почти заполнила всё пространство, оставив лишь небольшое, предательски малое расстояние до потолка. Сантиметров десять. Меньше ладони. Глоток воздуха — и тот приходилось выдирать у стихии. Сима всплыл наверх, ударился затылком о мокрый камень, зашипел от боли и сделал вдох. Воздух был солёным, рваным, его не хватало. Оттолкнувшись от стены, он нырнул в чёрную, ледяную муть и поплыл под водой в сторону выхода, ослепший, оглохший, ориентируясь только на инстинкт. Он отбрасывал всё, что мешало на пути: рассохшиеся доски, чьи-то забытые башмаки, охапки размокших, безнадёжно испорченных трав. Волны то и дело возвращали его назад, хватали за ноги, закручивали, бросали на стены, но несмотря на это он всё равно смог оказаться за стенами дома. Вынырнул, вцепился в ближайший выступ, повис на нём, хватая ртом воздух.

Он всплыл и осмотрелся. Кашель подступал к горлу, вырываясь наружу сухими спазмами. Лёгкие горели. Он увидел Киру. Она не тонула. Она медленно плыла к подводным скалам.

Собрав последние силы, выдавив их из себя, как выдавливают воду из промокшей тряпки, он нырнул за ней. Какое-то время он боролся с морской стихией. Глаза щипало из-за соли, веки опухли, мир превратился в расплывчатое, пульсирующее пятно. Перед ним мелькнула ладонь — бледная, тонкая, с обкусанными ногтями. Её ладонь. Он крепко схватился за её руку и рванул на себя, прижимая к груди, не давая вырваться, не давая утонуть, не давая снова уйти туда, откуда он, кажется, уже не сможет её достать.

Вместе с ней он доплыл до ближайшей скалы и вцепился в выступ, обвив рукой её плечи. Она была холодной. Слишком холодной. Даже для этой ледяной воды. Он держал её так, будто сжимал собственное сердце в ладони и боялся раздавить.

Кира закашлялась и открыла глаза. Они были пустыми, расфокусированными — не здесь, а где-то там, глубоко, куда он никогда не сможет нырнуть. Она резко впилась ногтями в его предплечье и забарахталась, вырываясь, отталкиваясь, царапая его кожу.

— Дура! Ты так утонешь! — выругался Серафим, стараясь поднять её повыше, сделать хоть что-то, лишь бы она перестала молотить руками по воде. — Замри! Слышишь? НЕ ШЕВЕЛИСЬ!

— Мне нужно обратно! — закричала она, в ее голосе блеснула холодная, ледяная одержимость. — Мы ещё не всё узнали, нужно обратно! Оно ещё не...

— Я не отпущу тебя! — прохрипел он, стараясь перекричать волны, ударяющиеся о камни с такой силой, что, казалось, сама скала дрожит. — Ты захлебнёшься! Хижину залило водой, там уже ничего не осталось, всё смыло, уймись! ЕГО ТАМ НЕТ!

— Не-ет! — протянула она, вытягивая руку вперёд, туда, где из воды всё ещё торчал край затопленной крыши. — Мне нужно с ним поговорить ещё раз. Я не договорила. Я даже не успела сказать ему, что... Я смогу всё объяснить. Я помогу ему. Я ОБЕЩАЛА!

— Себе помоги сначала! — рявкнул он, чувствуя, как пальцы, вцепившиеся в камень, предательски скользят, как силы уходят вместе с кровью из разодранной ладони. Он понимал, что устал. Что рука сейчас ослабеет и отпустит этот проклятый выступ. И тогда она просто утонет. Или они оба. Их унесёт волнами, разобьёт о скалы, утащит на дно, и всё закончится. Всё. Вот так. Нелепо. Несправедливо. Ничего не исправив.

Она не слышала его. Или слышала, но не принимала. Её тело жило отдельно от его слов. Кира продолжала вырываться, отталкиваясь от его груди, раздирая кожу на его шее, и вдруг — резко, неожиданно, без предупреждения — погрузилась под воду. Исчезла. Растворилась в тёмной, непроницаемой толще, оставив на поверхности лишь расходящиеся круги.