Обручённые Венецией

7.1. "Смерть изменщикам!"

VII. «Omnia vincit amor»

Выбежавшие из всех закоулков дворика индейки и куры бросались на рассыпающееся зерно и с жадностью его клевали. Каролина держала в одной руке ковшик, а другой сыпала корм прямо на взбалмошных птиц, нетерпеливо уничтожающих свою пищу. Она никогда не думала, что занятия домашним хозяйством способны вызывать столько удовольствия. Разумеется, тяжелую работу ей никто не давал, а вот о легкой помощи Анджела ее временами просила.

Каролина вскинула голову к небу, покрытому светло-серыми облаками, и вздохнула от холодной грусти, навевающейся влажной и сумрачной зимой. Безумная тоска, царящая в последнее время в сердце, только усугубляла безжизненность в ее глазах. Она вздохнула и вновь посмотрела на обезумевшую от голода птицу. Беззаботная жизнь у этого зверья, которое совершенно не умеет думать! Есть чему позавидовать: нет мыслей — нет беспокойства...

А ей с утра о чем только не пришлось переживать: снова эта отравляющая жизнь тошнота, вошедшая в ее утренний режим вместо завтрака. А эти тревожные воспоминания об Адриано, которые не покидали ее ни на мгновенье! И по-прежнему клокочущее сердце при мыслях о нем... Помимо этого, она непрестанно беспокоилась раздумьями о том, чем занять себя до того, как у них решится вопрос об отъезде. А затем — этот самый отъезд. Боже милостивый, когда же все произойдет, и она окажется у тетушки вдали от Венеции, в мире и спокойствии воспитывая своего малыша?

— Каролина! — послышался требовательный детский голосок, доносившийся со стороны дома.

Она обернулась и увидела Андреа, светящегося неимоверной радостью и бегущего к ней в одной льняной рубахе с каким-то листом в руке. Его маленькие ножки только и успели наскоро прыгнуть в огромные отцовские сапоги, через которые ребенок едва ли не спотыкался. Посмотрев на полураздетого Андреа, Каролина поглубже укуталась в свою теплую шаль, чувствуя, как тело содрогается от непривычного ей холода.

— Посмотри, Каролина, что я нарисовал для тебя! — воскликнул мальчик, и подбежал к синьоре, которая за прошедшие недели пребывания в их доме стала ему настоящим другом и поклонницей его творений.

— Непременно посмотрю, — со строгостью в голосе ответила Каролина и присела на корточки, чтобы быть на уровне с ростом Андреа. — Ты же еще не выздоровел! Сию минуту вернись в дом! Посмотри, как холодно. Разве можно бегать голышом по двору?

— Сначала посмотри, — настойчиво требовал детский голосок.

Она поднялась на ноги и взяла в руки его творение. 

— Хорошо, я посмотрю. А теперь — марш в тепло!

Андреа ничуть не обижался на воспитательский тон Каролины и с той же беззаботной улыбкой, вприпрыжку, бросился назад к дому. Ему не терпелось услышать ее мнение!

Каролина проследила, как малыш старательно поставил отцовские сапоги на положенное место, переобувшись в свои теплые сапожки. Сама она присела на табурет, рассматривая очередное произведение мальчика.

Кисть явно принадлежала ребенку, — это было очевидно, но девушка с грустными глазами и томной улыбкой казалась такой знакомой Каролине! Она с изумлением смотрела на свой портрет, с трудом осознавая, что некогда жизнерадостная и счастливая синьорина Диакометти смогла претерпеть в своем образе множество изменений за столь короткий срок. Неужто грусть в глазах принадлежит ей и эта, будто напускная, улыбка тоже?

Как же изменил ее душу Адриано Фоскарини — негодяй, сумевший поверить в ее предательство, и сам решившийся на эту мерзость! Она с ужасом замечала в себе, что думает о нем все чаще и чаще, невзирая на время, отдаляющее все дальше их последнюю встречу. Быть может, это связано с тем, что ее дитя растет внутри нее, непрестанно напоминая о своем отце?

С этой мыслью Каролина провела по животику, ставшему обителью ее стремительно растущего малыша, которого одно мгновенье, пусть недолгое, она принимала за обузу, возникшую в самый неподходящий момент. За тот поступок она корила себя до того момента, пока не успокоила в себе все переживания по этому поводу! Теперь ежесекундно растущая в ней сила материнской любви намеревалась окутать ее малыша всей благодатью, присущей женскому сердцу. Сейчас она биться за благополучную жизнь во имя блага своего дитя! Только вот не с безжизненным блеском в глазах, как на портрете маленького художника.

Андреа внимательно наблюдал за отражением эмоций в голубых глазах Каролины, менявшихся от испуга и растерянности до облегчения и ликования. Понять малышу смятение, сразившее синьору, было сложно, но его очень беспокоило ее мнение, столь дорогостоящее его маленькому сердцу.

— Милый, а почему на этом портрете я так печальна? — с изумлением спросила Каролина. — Ты часто видишь меня такой?

— Нет, временами. Очевидно, когда ты о чем-то задумываешься, — ответил Андреа. — Тебе нравится? Скажи честное-честное слово!

— О, дорогой мой, это самый лучший дар, который мне когда-либо подносили! — с восхищением сказала она и улыбнулась.

Мальчик радостно перевел дух и с задором промолвил:

— Правда, мои рисунки не такие красивые, как у того маэстро, который изобразил тебя на портрете...