Обсессия

ГЛАВА ПЕРВАЯ: Кошмар

Все начинается не со вспышки. Со звука.

Глухой, тяжёлый. Как будто в соседней комнате уронили на пол большой мешок с мокрым песком. Шлёпок.

Я сидела под столом. Моё королевство. Зелёная скатерть свисала стеной, сквозь кружево пробивался солнечный зайчик от хрустальной вазы. Я строила башню. Красный кубик на синем. Желтый на красном. Мир был прост и понятен.

Из кухни донёсся папин голос. Но не тот, бархатный, которым он читал сказки. Этот был тонким-тонким, как лезвие, которое вот-вот соскользнёт с точильного камня.

— Заберите всё. Оставьте её. Просто… оставьте её.

Второй шлёпок. Отрывистый, словно лопнул воздушный шарик, наполненный водой.

Тишина. Густая, липкая, заливающая уши, как воск.

А потом пришёл запах. Сладкий. Тёплый. Пахло маминым миндальным печеньем, только что из духовки. И чем-то ещё. Едким. Химическим. Как будто чистящее средство смешали с этим тёплым ароматом. От этого щипало в носу и на языке выступал металлический привкус, будто я лизнула батарейку.

Под скатерть проползла тень. Чужие ботинки. Большие, грязные, в засохшей грязи. Они остановились в сантиметре от моей белой туфельки. Я замерла, вжав кулак в рот. Сквозь кружево я видела только клочок синей джинсовой ткани и капли. Темные, густые. Они падали медленно, одна за другой, и впитывались в светлый паркет, оставляя тусклые, красноватые звёзды.

— Здесь чисто, — проговорил голос сверху. Он был грубым, как наждачная бумага. — Никого.

Ботинки развернулись и ушли. Дверь приоткрылась, хлопнула. Тишина вернулась, но теперь она давила на виски, на глаза. Она была живой и злой.

Я не дышала. Внутри, в самой грудной клетке, что-то стучало — быстро-быстро, как крылышки пойманной мухи. Я не думала словами. Мысли были цветными вспышками: синий кубик, мамины тапочки, нельзя выходить, солнце на полу.

Но ноги сами поползли вперёд.

Я выползла из-под стола. На полу, на бежевом ковре с розовыми цветами, лежали мамины тапочки. Розовые, пушистые. Из одного выглядывала пяточка, белая, аккуратная. Я поползла дальше, вдоль коридора. Солнечный зайчик с вазы поймал меня за руку и провёл по стене. Моя ладонь скользнула по чему-то тёплому и липкому. Я убрала руку. Пальцы стали красно-коричневыми, как сок от вишни, которую я однажды раздавила по неосторожности.

В дверном проёме кухни лежал папа. Он смотрел в потолок. Его глаза были широко открыты, и в них отражалось небо из окна — безоблачное, жестоко-голубое. Рядом с его головой стояла папина любимая чашка. Из неё медленно растекалась лужица кофе, и эта тёмно-коричневая речка встречалась с другой, более тёмной и густой, растущей из-под него.

Я села на пол рядом. Подождала. Папа всегда просыпался, когда я прикасалась к его щеке. Щека была холодной. Я потянулась.

— Не трогай.

Голос пришёл не от папы. Он возник прямо у меня в голове, просочился сквозь кожу черепа. Он был тихим, но в нём не было шепота. Это был голос самой этой тишины. Женский? Мужской? Ни то, ни другое. Просто… голос.

Я подняла глаза. Над отцом, будто сотканная из дыма и солнечного света, стояла фигура. Без лица. Только два угольных провала там, где должны быть глаза. И я знала её. Не так, как знают людей. Я знала её, как знаешь вкус крови во рту после того, как прикусишь щеку. Инстинктивно. Первобытно.

— Они ушли, — сказала Фигура. Её безгубый рот не шевелился. — Но они оставили тебе подарок.

Длинная, бесконечно длинная рука протянулась ко мне. Холодный палец ткнул меня прямо в грудь, в то самое место, где секунду назад стучали крылышки.

— Холод, — проскрипел голос. — Возьми его. Он будет греть тебя, когда всем остальным будет жарко. Он будет твоим голосом, когда другие будут кричать. Он съест все цвета, кроме белого и чёрного. И однажды… ты скажешь ему спасибо.

Что-то острое и ледяное пронзило грудную клетку. Оно не было снаружи. Оно разлилось внутри, по венам, заполнило живот, подступило к горлу. Я открыла рот, чтобы закричать, но из него вырвался лишь белый, беззвучный пар.

И тогда Фигура наклонилась так близко, что угольные провалы её глаз заполнили всё поле зрения. Её последний шёпот ввинтился прямо в мозг, стал его частью:

— Просыпайся, Никто. Твоя очередь не существовать.

Часть 2: Пробуждение

Я не проснулась со вздрагиванием. Я открыла глаза — и всё. Сознание включилось, как холодный экран монитора.

Сначала констатация фактов: потолок. Трещина в форме молнии. Предрассветный серый свет. Затем — ощущения. Щеки мокрые. Под глазами — знакомое солёное жжение. Горло саднило, будто его скоблили наждаком. Ещё один факт: сегодняшний кошмар закончился криком. Тихим, горловым, но криком. Я не слышала его. Я ощущала его последствия.

Я приподнялась на локтях. На белой наволочке под левой щекой осталось пятно. Небольшое, бесформенное. От слёз. От слюны. Неважно. Просто пятно. Ещё одно в коллекции.

Хронический недосып давил на виски тупой, знакомой тяжестью. Четыре часа? Пять? Примерно. Никогда не больше. Этого хватало, чтобы тело не отключилось окончательно. Мозг работал на низких оборотах, в режиме энергосбережения.