Общий маршрут

Глава 20

Первые лучи солнца пробились сквозь щель между шторами и упали мне прямо на лицо. Голова была тяжёлой. Его рубашка, смятая, всё ещё лежала рядом на подушке. Я потянулась к телефону на тумбочке. Экран вспыхнул, показав время — без двадцати десять — и одно непрочитанное сообщение от Марка.

«Аля, я всё понимаю. Буду ждать твоего ответа.»

«Всё понимаю» — что именно он понял? Что я трусиха? Или… он правда осознал тот ужас, который сковал меня тогда на горе?

Я швырнула телефон в подушку, словно он обжёг пальцы, и тут же схватила обратно, снова вчитываясь.

В этот момент раздался тихий, вежливый стук.

— Завтрак, — донёсся приглушённый голос.

Стук повторился, чуть настойчивее. Потом затих. Я слышала, как тележка мягко отъехала дальше по коридору.

Я уставилась в потолок, пытаясь собрать мысли в кучу, но они разбегались, как испуганные тараканы.

И тогда прозвучали те самые три удара. Я вжалась в матрас, пальцы вцепились в простыню. Рядом зазвонил телефон. Экран вспыхнул — «Марк». Я не взяла трубку, дождавшись, когда звонок сбросится сам.

Дышать стало нечем. Комната, пропитанная вчерашними воспоминаниями и страхом, давила на виски. Нужно было выбираться. Отсюда. Куда угодно.

Резкий подъём с кровати вызвал лёгкое головокружение. Движения стали механическими: умыться, одеться. Его рубашку я сложила и засунула на дно сумки, подальше от глаз.

Ухо прижалось к прохладному дереву. Ни звука. Я медленно повернула ручку, беззвучно.

И замерла. У порога, на полу коридора, лежал маленький белый аптечный пакетик. Я наклонилась и взяла его. Внутри были пластыри разных размеров, пара стерильных салфеток и маленький тюбик мази от ссадин и мозолей.

Он… он переживал, что я бежала босиком по камням. Среди ночи, его первой мыслью было купить мне это.

В горле встал ком. Я судорожно запихнула пакетик в сумку, в самый дальний карман. В коридоре было пусто.

Сумка тяжело легла на плечо. Шаги по мягкому ковру к лифту казались слишком громкими. Поворот — к стойке администрации. Девушка за стойкой улыбнулась.

— Выезжаю, — голос прозвучал хрипло и чужим. Ключ-карта легла на стойку с лёгким щелчком.

— Спасибо. Хорошего дня! — последовал безличный ответ.

Утренний воздух оказался свежим, почти холодным. Глубокий вдох не принёс облегчения, только резкий укол в лёгкие. Что теперь? Город просыпался, открывались магазинчики, пахло свежей выпечкой. Телефон в кармане молчал. Он больше не звонил.

Поесть. Надо просто поесть.

Я зашла в первое попавшееся кафе с витриной, полной круассанов. Заказала кофе и булку, уселась у окна. Первый глоток был горьким, но согревающим. Я достала телефон, снова открыла его сообщение. «Буду ждать твоего ответа».

Кофе внезапно стал противен. Я оставила почти полную чашку и вышла.

Ноги сами понесли меня вперёд, без цели. Я пересекла площадь, свернула в узкий переулок. Здесь было тише. На скамейке у стены какого-то старинного, облупившегося дома сидела пожилая женщина. Она кормила голубей, бросая им крошки из бумажного пакета. Её лицо было покрыто глубокими морщинами, но глаза, тёмные и внимательные, казались не по возрасту живыми. Она посмотрела на меня, на мою сумку, на моё, должно быть, потерянное лицо, и мягко кивнула, словно приглашая сесть.

Я, не раздумывая, опустилась на скамейку рядом.

— Далеко путь держишь, милая? — спросила она.

— Не знаю, — честно ответила я.

— Ой, девочка, девочка... — покачала она головой, и седые волосинки из-под платочка выбились. — Смотрю я на тебя — ну точь-в-точь воробышек замёрзший. Весь сжался, нахохлился, зерно у ног валяется, а клюнуть боится. А чего боишься?

Она вытерла ладони о свой поношенный фартук и вздохнула.

— Всю душу в кулак сжала, вижу я. Разожми, детка, разожми ладошки-то. Выпусти на волю свою птицу, а то задохнётся она у тебя там. И лети себе, куда глаза глядят. А глаза-то, поди, к солнышку тянутся?

Я сидела, остолбенев. Её слова попали в самое больное место, с такой точностью, что стало страшно. Эта незнакомая старушка видела сквозь кожу и кости прямо в тот клубок страха и сомнений, который я годами носила внутри.

— Я... — попыталась я что-то сказать, но голос пропал. Только губы шевельнулись без звука. Как она могла знать? Как она, просто глядя на меня пару минут, разглядела всё?

Она смотрела на меня своими тёмными, словно спелые сливы, глазами, и в них не было ни жалости, ни осуждения. Было спокойное, почти отстранённое понимание.

— Я убежала, — наконец выдавила я шёпотом, и это признание, сделанное вслух незнакомке, было горьким и облегчающим одновременно. — От человека. Который... который, кажется, любит меня.

— «Кажется»? — переспросила она, и в её голосе прозвучала едва уловимая, но твёрдая нота. — Или ты сама боишься в это поверить?

Я закрыла глаза, чувствуя, как по щекам скатываются предательские горячие капли.

— Боюсь, — призналась я ей и самой себе. — Очень боюсь. Поэтому и убежала.

— Страх — плохой советчик, дитятко, — сказала она, глядя на меня. — Ты же его тоже любишь?

— Люблю, — вырвалось у меня с таким облегчением, будто я сбросила с плеч тяжёлый камень. Слово прозвучало тихо, но абсолютно уверенно. Я больше не могла и не хотела этого отрицать. — Да. Люблю. И поэтому мне ещё страшнее.

Старушка кивнула, словно ждала именно этого ответа.

— Теперь решай — будешь сидеть перед запертой дверью и плакать, что она не открывается, или возьмёшь ключ, что тебе в руку дали.

Она взяла свою палку и сделала шаг, чтобы уйти.

— Бабушка, — окликнула я её. — Спасибо.

— Не за что, милая.

Она постояла ещё мгновение, глядя на меня, потом махнула рукой и медленно зашаркала в сторону выхода из сквера. Я смотрела ей вслед, пока она не скрылась за углом.

Внутри что-то щёлкнуло — тихо и чётко, будто в замочной скважине повернулся ключ. Я больше не могла сидеть на этой скамейке.