Обсидиановое сердце. Герцогиня в тени.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПАДЕНИЕ. Глава первая. Сумерки над Лондоном

Имя, доставшееся мне по наследству от забытой принцессы, чей портрет пылился в фамильной галерее, звучало когда-то как обещание. «Изабелла Шарлотта Мария Реанон». Имя для жизни полной возможностей, которую я могла бы прожить. Но действительность, жестокая и прозаичная, выписала свой собственный, куда менее лестный сценарий.

Под мелким, назойливым лондонским дождём, что превращал улицы в блестящие чёрные зеркала, я пробиралась мимо островков теплого света, сочившихся из окон серых домов и витрин многочисленных лавочек и магазинов. Каждый из них был красноречивым укором, напоминанием о мире, в который мне не было хода.

Моё платье, некогда добротное, ныне было бережно и многократно заштопано; его тёмная шерсть впитала влагу и тяжело обвисала вокруг колен, оставляя мокрые отпечатки на тротуаре. Черты лица, которые в иные времена называли благородными и изящными, заострились от лишений, придав мне болезненную, почти мальчишескую угловатость и хрупкость. Я всегда была миниатюрна, но нынешняя худоба носила откровенно жалкий, истощённый характер.

Даже волосы — эти некогда роскошные, густые пряди цвета горького шоколада — утратили свой блеск. Они поблекли, выбились из-под простой косынки и висели мокрыми, безжизненными прядями, обрамляя бледное, почти прозрачное лицо. Лишь глаза — глаза, как мне говорили, цвета моря перед бурей — сохранили тень былого огня, глухое, немое упрямство, которое не смогла потушить даже год неустанного издевательства.

Моя внутренняя сила, тот врожденный дар, что пел в крови, ныне был скован и подавлен. Магия, которая когда-то текла сквозь мои жилы, как жидкое серебро, теперь молчала, спрессованная в тесную клетку из чужой воли. Мадам Вудхаус — моя тётка, хотя я редко называла её так вслух — приложила все старания, дабы я не могла воспользоваться этим даром ни при каких обстоятельствах. Все её поручения надлежало исполнять руками обычной смертной, без тени волшебства.

Теперь же её планы простирались ещё дальше: пристроить меня в конце концов в какой-нибудь почтенный дом в качестве служанки, дабы навсегда стереть с фамильного герба позор моего существования. Родственной связи между нами она не признавала никогда. Мне было строжайше запрещено попадаться на глаза как ей самой, так и её четырнадцатилетней дочери, моей кузине Виктории. Та, в свою очередь, взирала на меня с тем же холодным безразличием, с каким взирают на мебель или, в лучшем случае, на домашнее животное, которое раздражает своим присутствием.

История, достойная пера романиста, подумала я с горькой усмешкой: незадачливая Золушка, лишённая даже надежды на бал, на волшебное преображение, на спасение.

Путь мой лежал через Гайд-парк. Сумка с образцами тканей от портнихи с улицы Беркли нестерпимо тяготела к сырой земле. Мои руки, некогда нежные и белые, теперь были красными, потрескавшимися от холода и работы. Единственной милостью этого дня стал небольшой бутерброд, поданный мне добрым трактирщиком Томасом. Я съела его ещё час назад, но голод уже грыз желудок с новой силой.

Парк погружался в предвечерние сумерки; тени от деревьев сгущались, сливаясь в единую бархатную мглу. Воздух, пропитанный запахом сырой земли и опавшей листвы, был холоден и влажен. Сделав ещё несколько шагов по скользкой гравийной дорожке, я почувствовала, как мир вокруг начал медленно и неотвратимо вращаться.

Голод, холод и всепоглощающая слабость сплелись в тугой узел у висков. Шаг… ещё один… Ноги внезапно предали, став ватными и нечуткими. Я поняла, что падаю, но не было ни сил, ни воли этому воспрепятствовать.

Последним, что запечатлел мой взгляд перед тем, как тьма поглотила сознание, было лицо незнакомца — бледное, с холодными светлыми глазами и волосами оттенка вычеканенного серебра, которые казались почти нереальными в тусклом сумеречном свете. В его взгляде была не жалость, а что-то более опасное — острое, пронзительное любопытство.

Он слегка отшатнулся, когда моё тело бесформенным комком осело на мокрую землю у его ног. Взгляд его, скользнувший по мне, выражал скорее досадливое раздражение, нежели беспокойство. Голос, когда он заговорил, был низким, отточенным и пронизанным ледяным презрением.

— Прелестное зрелище, — произнёс он, и в его интонации слышалась едва уловимая насмешка. — Пасть в грязь к ногам человека моего положения — должно быть, это новый, доселе невиданный пик отчаяния. Или крайняя степень бестактности.

Он наклонился, чтобы разглядеть моё лицо получше, его тонкие брови сдвинулись. Плащ из тёмного, дорогого сукна не касался земли, словно сама грязь боялась его запачкать.

— Ты… из числа простых? — спросил он, затем тут же поправил себя. — Нет, черты слишком… утончены для простонародья. Хотя платье твоё кричит об обратном.

Его взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по моей поношенной одежде, и на миг в глубине светлых глаз мелькнуло нечто похожее на понимание, но тотчас же было сокрыто под привычной маской высокомерия.

— Встань. Или ты намерена пролежать здесь до рассвета, украшая собой аллею?

Я лежала без движения, мир вокруг был несуществующий, размытый, как акварель, оставленная под дождём.

Он издал короткий, раздражённый вздох и, с видимой неохотой, присел на корточки рядом, тщательно подобрав полы плаща, чтобы они не соприкасались с грязью.

— Великолепно. Просто великолепно, — пробормотал он, словно разговаривая сам с собой.

Его рука скользнула во внутренний карман и извлекла изящный предмет из тёмного полированного дерева. Он замер на мгновение, колеблясь, взгляд его стал пристальным и тяжёлым, словно он принимал важное решение.
Наконец, он тихо, почти не шевеля губами, произнёс слово на языке магии — древнем, резком, полном власти. Волна невидимого тепла прошла сквозь моё тело. Я не открыла глаз, но ощутила, как леденящая пустота отступает, сменяясь смутным, болезненным возвращением к реальности. Он наблюдал, как на мои щеки постепенно возвращается краска, но выражение его лица не смягчилось ни на йоту.

— Просыпайся, — приказал он холодно. — Я не намерен тратить вечер на благотворительные подвиги в отношении незнакомок, имеющих неосторожность падать мне под ноги.

— Где… где я? — мой собственный голос прозвучал слабо и отчужденно, будто доносясь издалека.

Он уже стоял прямо, скрестив руки на груди, и взирал на меня сверху вниз, холодный и неприступный, как мраморная колонна.

— В Гайд-парке, если это для тебя представляет какой-либо интерес. И да, ты упала, едва не опрокинувшись прямо на меня. — Он отвел взгляд, устремив его в густеющие сумерки меж деревьев, будто находя их куда более занимательными. — Твоё происхождение? Рождена в мире без дара, но им отмечена? Или… из семьи старых кровей, но впавшая в немилость и лишённая своего наследия?

Собрав последние остатки сил и гордости, я приподнялась, ощущая, как мир вновь плывет перед глазами. Я говорила тихо, тщательно подбирая слова, и лёгкий французский акцент, от которого мадам Вудхаус тщетно пыталась меня отучить, окрасил мой ответ.

— Приношу свои глубочайшие извинения, месье. Я внезапно почувствовала недомогание. Виновата за причинённое беспокойство. И благодарю вас за проявленное внимание. Впредь буду осмотрительнее.

Он едва заметно приподнял бровь, уловив акцент.

— Францу́женка? — В его взгляде, всё ещё отстранённом, промелькнула тень живого, оценивающего интереса. — Ты изъясняешься как… особа, получившая воспитание. Хотя твой наряд утверждает обратное. — Он сделал искусную паузу, давая словам проникнуть глубже. — Твоя тётка — Вудхаус? Из рода Вудхаус?

Я чувствовала, как привычная горечь подступает к горлу.

— Да, месье. Фелиция Вудхаус — моя тётушка, — подтвердила я.