Обсидиановый пепел

Эпилог

Как только портал закрылся за спиной Магды, а магистр Долины Водопадов поспешил в свой дворец, прижимая к груди новый смысл своего существования, дверь храма приоткрылась и в святилище показалась усатая морда Тори.

Рысь потрусила к центру храма и, остановившись перед лежащим на его плитах белым пером, подняла голову и протяжно завыла. Храм эхом повторил ее рык отчаяния. Тори, уставшая и обессиленная, легла на плиты золотого видгарского храма, положив голову на лапы и поджав уши. Больными глазами рысь смотрела на белое перо — единственное, что осталось от любимого человека, которого она так и не смогла спасти.

Сбилась со счета сколько раз уже возвращалась в прошлое, вмешивалась в предначертанное, меняла дороги собственной жизни. На ее памяти столько возможных вариантов развития событий, что уже и не помнит, какой истинный. Бывало, она теряла всех их. Лоран побеждала, убивая полукровок и захватывая власть. Бывало, получалось ее победить без потерь. Почти… Единственное, что не удавалось изменить — смерть Варда. Любимый хилфлайгон погибал. Она его спасала от когтей демона — в него попадал арбалетный болт или другой демон оказывался шустрее, были и абсолютно абсурдные смерти. И вот теперь Вард закрыл ее собой и отдал собственное сердце, спасая.

Находясь в облике рыси, Магда тысячи раз видела его смерть. И сердце, чужое сердце, разрывалось от боли, как впервые, а отчаяние с каждым циклом все больше и больше вгрызалось в душу. Она не понимала, что делает не так. По легенде принц вернул свою возлюбленную, когда хилфлайгон простил его и отдал собственное сердце. Вард сделал это, прочел сакральную формулу, но не вернулся. Его перо — единственное, что осталось от красавчика лекаря.

А у нее больше нет сил. Обычно в этот миг сознание только-только обращенной рыси сливалось с ее разумом. И перед новым циклом Тори вспоминала все свои неудачные попытки, чтобы потом открыть портал и попытаться снова. Но она больше не пойдет туда. Сил нет видеть его смерть. Лучше лечь и умереть рядом с его частичкой. И может Бездна наконец соединит их, если уж боги прокляли.

Тори подняла голову и завыла еще раз будто получила смертельную рану. А после положила голову на лапы и пообещала себе, что не сдвинется с места, пока не заберет ее Бездна.

Рысь не двигалась семь дней. Мысли уже путались в голове, язык стал сухим и слишком большим от жажды и подаренное сердце вроде как стало стучать слабее. Но видгарская магия упрямо поддерживала в хозяйке жизнь. От голода и жажды начались галлюцинации. Тори казалось, что пламя на алтаре Пылающего напоминает древний лес, его языки формировали деревья, ветви и листья. Чего только не померещится на пороге Бездны. Тори не реагировала, только протяжно вздыхала и снова устремляла взгляд на белое перо у самой морды.

Когда солнце поднялось седьмой раз, вместе с рассветом в огненный храм, ворвался сильный поток воздуха, распахнув двери с такой силой, что они врезались в противоположную стену. Но рысь даже ухом не повела. Вихрь не пожелал мириться с ее пассивностью, вырвал прямо из-под носа белое перо и поднял в воздух.

Тори вскочила на лапы и попыталась сбить непослушное перо, вернуть себе частичку Варда. Но вихрь, будто играя, поднял его к потолку и понес в огненному алтарю.

Сердце замерло. Она не могла потерять последнее напоминание о Варде. Не обращая внимания на слабость, рысь из последних сил побежала к алтарю и запрыгнула в пламя, но поздно.

Огонь уже коснулся белого пера, оно вспыхнуло, почернело в миг и стало медленно опускаться на угли. Не обращая внимания на жар от пламени, который кусал шерсть, рысь рыкнула и попыталась лапой хватить перо, но оно тут же рассеялось пеплом. В ярости захотелось разметать божественный алтарь, который лишил ее последнего дорогого воспоминания.

Тори завыла, зарычала, заскулила и не сразу заметила, как поднявшийся в воздух пепел формирует человеческий образ: сильные натренированные ноги, узкие бедра, грудь, на которой так любила засыпать, широкие плечи любимого человека, два огромных белых крыла, квадратный подбородок, губы и безумно красивые глаза, в которых пламя давно смешалось с небом.

Образ обрел плотность и краски, но Магда не заметила этого. Огонь сжигал шерсть, больно кусал, уничтожая навеянный магией образ. Лапы удлинились и превращались в человеческие руки и ноги, кошачье тело вытягивалось, формируя женский силуэт. Обернувшись человеком, Магда с непривычки не удержалась на ногах и вздрогнула, когда ее подхватила за талию сильная мужская рука, а нос ткнулся в широкую знакомую до боли грудь. От него пахло ветром и целебными травами, а теперь немного пеплом. Магда вцепилась в родные плечи и не решалась поднять голову, опасаясь, что все это лишь шутка ее ослабленного сознания.

А он гладил по голове и шептал:

— Все, сердце мое, теперь все хорошо, — и целовал в макушку.

Осознание того, что он жив, накатило волной. Душу свело судорогой, сердце застучало, как безумное. А из слез впервые в жизни сплошным потоком хлынули слезы. Магда ревела, уткнувшись ему в грудь, смывая слезами все свое горе, все мучительные воспоминания о тысяче его смертей.

Вард, пару раз взмахнув крыльями, вынес их из пламени и бережно опустился на каменные плиты храма, не разжимая объятий.

— Тише, любовь моя! — шептал он.

— Ты жив, — твердила Магда, все еще не в силах поверить.

Рыдания и всхлипы разрывали грудь.