Обскура

Интерлюдия

Где-то

Когда свет в камере выключали, ему становилось хуже. В голову заползал липкий туман, в котором терялись и бродили кругами мысли, и некоторые из них даже не принадлежали ему. Заблудившиеся мысли приходили снаружи, но отличать одни от других было так трудно. Начинало трясти, хотелось кричать: "верните!". Это никогда не работало, он пытался.

Даже если лампы гасли, пока он спал, туман приходил всё равно. Растворял беспокойные сны, превращал их в череду сменяющих друг друга картин, как будто кто-то сумасшедший быстро протягивал ленту из случайных слайдов через диапроектор. Поэтому темнота означала страх. Были вроде такие собаки, их учили реагировать на звонок, хотя он не помнил, зачем. Целые области памяти таяли, оставляли после себя безответную пустоту, стирали всё, чем он был. Проще всего, он знал это, было бы отдать себя туману целиком. Но после, отчаянным усилием, он вновь вспоминал. Потому что был должен.

Сейчас в камере темно, горит лишь дежурная лампочка высоко вверху: там, где мягкие стены переходят в вогнутый потолок. Если он захочет разбить себе голову обо что-то твёрдое, в его распоряжении только прямоугольник непрозрачного стекла, очень толстого на вид. Однако он не собирается доставлять наблюдающим по ту сторону окна такого удовольствия. Он твёрдо намерен выжить, даже если прямо сейчас и не помнит, зачем.

Первая оса пролетела по камере и тяжело шлёпнулась на стекло, принялась ползать по нему в поисках трещин. Он называет их осами, хотя, если честно, на ос они совсем не похожи. Интересно, как их зовут невидимые наблюдатели. Он чешет правую руку, снова и снова: зуд под кожей мешает думать. Но думать необходимо.

Когда гаснет свет, прекращают гудеть потолочные машины. Когда затихают железные коробки, он начинает уплывать. Зуд в руке, боль в голове и пальцах, даже кружащие по камере осы — это не самое страшное. Страшнее то, что он забывает самые простые вещи. Например, кто он, почему он здесь, как должна выглядеть его рука.

С рукой было что-то не так, но он не смог бы сказать, что именно. Возможно, дело в длине пальцев? В их количестве? Он складывает ладони вместе и тогда, наконец, видит. "Думай о себе", — раздаётся в голове приказ. Его собственный голос. — "Думай о левой, нормальной. О том, на что похожа человеческая ладонь. О том, как она движется, когда берёт яблоко, сколько суставов в пальцах, сколько на них ногтей. Рассмотри в подробностях, сосредоточься. Нет ничего важнее".

— Нет ничего важнее, — повторяет он вслух. — Ничего.

Осы заполнили всю камеру, залепили чёрными тельцами смотровое окно, но он не обращает на них внимания. Пока не загорится вновь слепящий свет, пока ожившие машины на потолке не прогонят насекомых и не рассеют туман, он будет сидеть, раскачиваясь, на мягком полу. Разглядывать здоровую руку, сжимая и разжимая кулак. Потому что кем бы он ни был, как бы ни звали его прежде, здесь и сейчас не было ничего важнее.