Очень готический роман

13

Я села на свое место и откинула столик. Я любила приходить на вокзал к отправлению, чтобы не ждать, пока поезд начнет движение. Алекс уже успел прислать мне примерно пяток ободряющих смайлов, а мама позвонила аж дважды. Приятно, когда тебя ждут по обе стороны дороги. Печально, когда уезжаешь растерянной и злой.

То, что я чувствовала, напоминало разъяренный пчелиный улей. Бесконечные мысли, которые роились внутри меня, перетекали изнутри головы, не оставляли меня в покое. Поток, который ты не можешь контролировать. Сильное, острое чувство, однозначно негативное, темное, разрушительное. Похожее на ненависть. Удивительно, многие люди говорили и говорят о любви, потому как она кажется чем-то простым, понятным, описанным в миллионе романов миллионами писателей. Но когда речь заходит о ненависти, все оказывается сложней. Многие представляют ее себя как любовь со знаком «минус», заверяя в том, что любовь – это та же ненависть. Но на мой взгляд, между ними нет ничего общего.

Ненависть заставляет тебя желать уничтожать и разрушать. Она растет внутри и резко поднимается ввысь, как ядерный гриб после взрыва. Иногда это происходит медленно и спокойно, иногда ненависть разрывает тебя на части.

Что чувствовала я? Вряд ли это была ненависть. Но то глубокое чувство, что я испытывала к Вайсману, и так полное темных, странных сторон, было глубоко ранено. Ранено, как я сама.

Его взгляд, когда он целовал Лизу и следил за моей реакцией, стоял перед моими глазами. Даже сейчас, когда я смотрела на бегущий мимо рельс город, я вспоминала его. Эту темноту, слабость, страх перед собственным выбором. Удивительно, но каждый раз, когда нам нужно выбирать, мы принимаем решение сразу же, как только осознаем возможные варианты. Я не знала, что именно выбрал Генрих. Но он наверняка уже все решил.

Я пролистывала рабочие заметки на телефоне, даже попробовала смотреть какой-то фильм. Но чудовищное, острое и тянущее чувство в груди не позволяло мне сосредоточиться. Ближе к столице я попыталась поспать, но все эти мысли не давали мне покоя. Когда поезд наконец начал останавливаться у вокзала, я чувствовала себя совершенно измученной.

Мама встретила меня привычным возгласом.

 — Рита! Ты будто выросла с нашей последней встречи, — пропищала она. Я не стала уточнять, в высоту или в ширину.

Удивительно, но дома ничего не изменилось. Та же дорога от станции метро к нашем корпусу; тот же подъезд с серебристым тюлем на окнах. Мама была в том же домашнем сером халате, и ее светлые волосы были уложены точно так же, как и обычно. Стоит ли замечать, что все мое детство и отрочество она причитала, что я оказалась «чернявой», как папочка, а не яркой светлой славянкой, как она.

Я кинула сумку в угол, быстро помыла руки и решила зайти в свою комнату перед обедом.

Я открыла дверь, испытывая практически религиозное, священное чувство — потрепанная жизнью Марго, с ее новыми болями и страданиями, соединялась с маленькой готкой Марго.

Узкая кровать у стены: над кроватью — потрепанный плакат с Лакримозой и чертовски выцветший, практически черно-белый плакат с My dying bride. У окна — мой старый письменный стол, который достался еще от бабушки, с древним обклеенным стикерами монитором и стопкой тетрадок рядом. Книжные полки располагались посреди стены напротив двери. Отличная подборка фэнтези, классики и — полка с самыми важными и прекрасными книгами в мире юной Марго. Здесь были По и Уитмен, и, конечно, много книг Вайсмана, даже несмотря на то, что часть их перекочевала в мой новый дом. Торцы полки были покрашены черным лаком для ногтей. Я усмехнулась.

 — Рита, суп стынет, — прокричала мама. Я вернулась на кухню и заняла свое законное место у окна, возле холодильника. Мама села за стол напротив, подперла щеку рукой и обратила на меня долгий взгляд. Я попробовала суп и воодушевленно заметила:

 — Очень круто. У тебя этот куриный бульон все вкуснее и вкуснее получается.

 — Это все сила домашней готовки, — заметила мама. — Ты как, еще не начала есть помидоры? А то бабушка из деревни баночку передала…

 — Нет, не начала, — жуя, ответила я. Я ненавидела помидоры и ела их только в самых крайних случаях.

 — Как дела у Саши? — спросила мама, все еще наблюдая, как я ем. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы вообще понять, о ком она.

 — Алекс? Да все хорошо у него, — я отломила себе кусок сыра и сунула в рот, — та же удаленная работа. Выращивает лимоны, копит на поездку в Бразилию. Ничего особенного.

Мама покивала. Ее брови сдвинулись в особую конструкцию, которая называлась «умудренная жизнью женщина наносит ответный удар».

 — Рита, я понимаю, что тебе кажется, что времени еще вагон, — скорбно, но с толикой воодушевления сказала мама. — Но все не так просто. Еще пяток лет — и все, уже и детей рожать будет поздно, и замуж не возьмут. Ты бы не ждала принцев, а взяла в оборот твоего Алекса. Что тебе еще надо?

Я тяжело вздохнула. Удивительно: мама не разу не видела соседушку, но при большей части наших разговоров пыталась его мне сосватать. Будто я в принципе не могла найти себе кого-то другого, если бы у меня была такая цель.

 — Что молчишь? Все сомневаешься в материнской мудрости?

Мама встала и поставила чайник кипятиться. Через несколько минут она уже забыла о программе «научи дочь жизни» и принялась в скучнейших подробностях рассказывать о своих занятиях кизомбой и успехах на работе. Я не помнила ни единого имени из тех, что она называла, поэтому только и могла, что кивать головой и вздыхать.

Под вечер, когда я перемыла посуду и убрала кухню, мама открыла коньяк и позвала меня в свою комнату, которая еще была и гостиной — мы уселись под гобеленом с цветочками и я получила еще одну партию житейских мудростей.

Важным моментом было то, что я не чувствовала злости и ярости. Мне вовсе не казалось трудным кивать и соглашаться; моя мать — одинокая женщина, которая не смогла в полной мере пережить измену отца и развод. Что изменилось бы от того, что я стала бы огрызаться и заявлять ей, что не хочу рожать детей, по крайней мере пока, и построение крепкой ячейки общества не является моей глобальной целью?