Очень готический роман

14

Я так и не смогла заснуть той ночью. После того, как Вайсман ушел, я что-то сбивчиво объяснила матери; я плохо осознавала, что плела, но она отвязалась, успокоившись тем, что личная жизнь ее дочери не такое уж болото. Я была благодарна маме за то, что она очень вовремя вернулась с работы. Если бы она не успела, я бы не смогла сказать Вайсману то, что должна была.

Странно, но с того самого момента, когда я втайне залезла в его дом, я понимала, что непременно расскажу ему об этом. Параноидально охраняющий свою личную жизнь, Генрих вряд ли простит меня. Но я прощу себя. Теперь я смогу это сделать: я не преступила черты, Вайсман не изменил — по крайней мере, физически — Лизе, я говорила ему правду и только правду.

Оставались еще интриги Алекса. Но если бы я рассказала Генриху еще и про него, я бы подставила соседа. Моего лучшего и единственного настоящего друга, которого я не заслуживаю.

Я лежала, укрытая одеялом с головой, слушала свое дыхание и осознавала, что после всего, что говорил о себе Вайсман — о его паршивой самооценке, неуверенности в себе, полном разочарований детстве — он все равно остался для меня прекрасной путеводной звездой, далекой и колкой. Будто те фантазии, что жили в моей юности, обрели плоть. Впрочем, даже если бы Вайсман оказался старее, потертее жизнью и менее близким к сумрачным идеалам, это вряд ли бы повлияло на мои чувства.

Говорят, что самое сильное и всепобеждающее в любви — жертвы, которые ради нее приносятся. Ты готов остаться одиноким и пожертвовать своим чувством, только для того, чтобы сделать другого счастливым. Я всегда думала, что это сказки — люди слишком эгоистичные твари.

Но я вспомнила тот момент, когда Вайсман положил голову мне на плечо, как жаждал восхищения и защиты. И я оттолкнула его, разрушая то, что с каждой нашей встречей строилось и крепло. Просто потому, что больше не могла скрывать правду о своих паршивых поступках.

Если это была не жертва, то я не знала, как еще это назвать. Я отдавала Генриха Лизе — он скоро забудет меня, как свое последнее и горькое испытание. Я не могла больше смотреть, как он мучается; врать, стараясь казаться адекватнее и правильнее, чем я есть.

Возможно, по мнению Алекса я поступила, как дура. Значит, так оно и есть — я дура, но по крайней мере честная.

К шести утра я поняла, что точно не усну, и решила потихоньку выскользнуть из дома, пока мама не проснулась и не начала собираться на работу. Я оделась и спустилась вниз, к подъезду. Рассветом и не пахло; если бы выпал снег, возможно, я могла бы увидеть следы шин машины Вайсмана. Но на сухом асфальте следы не остаются.

Я добрела до парка; я долго бродила по улицам, наблюдая, как просыпается город. Мне захотелось вернуться сюда насовсем. К тем временам, когда я могла быть беззаботной и верящей, что все еще впереди. Я уехала потому, что полагала, будто это «впереди» требует нового старта, новых решений, улиц и лиц.

Возможно, я ошибалась, и мое место здесь. В трех остановках от института, который я закончила; в пяти станциях метро от моей гуманитарной школы. В годах от развода родителей. Интересно, где сейчас мой отец? Пару лет назад мама упоминала, что он перебрался куда-то на Дальний восток. Я уже плохо помнила его лицо. Любопытно, помнил ли он мое.

Когда солнце наконец поднялось под серым облачным пологом, я вернулась в свой район. Мне нужно было поговорить с кем-то; но не с Алексом. Выпить, послушать ерунду, забыться. Такой человек в столице оставался один — Мей.

Я поднялась в квартиру и налила из еще горячего чайника воды. Мама, видимо, только недавно ушла. Я написала сообщение Мей и села у окна – на тот стул, на котором вчера сидел Вайсман. После бессонной ночи его приезд казался сюрреалистичным сном, а мой безумный поступок – нелогичным кошмаром.

Мей ответила мне через час, который я потратила на бесцельное лежание на кровати. Она написала: «Здорово, что ты в городе, жаль, что раньше не предупредила. Постараюсь выкроить время вечером. Может быть, в шесть в центре?»

Мей никогда не упустила бы случая поучить меня, но в данной истории я и впрямь была не права. Я не собиралась встречаться ни с кем из знакомых, думала, что проведу несколько спокойных дней дома, общаясь с матерью и перебирая старые шмотки.

Но Вайсман, разумеется, спутал все карты.

Разодетая в нарядное готичное платье Мей потащила меня в паб. Это не особенно шикарное заведение располагалось в переулке, но действительно в центре: удивительно, как много здесь поменялось за год. Новые вывески, новые фасады, но все та же столичная суета и мельтешение дорогих машин и сумок. Кое-где уже появились новогодние гирлянды, хотя мне казалось, что до конца декабря еще вечность.

Месяц, всего лишь месяц.

Мей заняла место на диванчике, заказала сидр (я, не думая, добавила «и еще один» к ее заказу), и начала пристально, прямо как мама, изучать мое лицо.

 — Ты что, не спала сегодня? — демонстрируя невиданную проницательность, спросила Мей. Ее аккуратно прорисованные карандашом брови изогнулись.

Я натянула рукава толстовки на ладони и поерзала. Она не поверит мне. Но это не значит, что я не могу рассказать ей о том, что случилось, и Мей не выслушает.

При всем ее высокомерии и феерической самооценке, Мей прекрасно умела слушать.

 — Со мной случилась одна история, — сбивчиво сказала я, и тут официантка принесла сидр. Я залпом выпила почти половину и продолжила, — Алекс познакомился с очередной девушкой…

Мей закатила глаза и заявила, перекрикивая фолк-музыку:

 — В который раз.

 — Да, — усмехнулась я, — так вот, эта девушка собирается замуж. Но она и Алекс очень хорошо ладят. Она тоже любит растения, садоводство…

 — Вот это да, — протянула Мей, — и что? Я все пытаюсь понять, как эта история будет связана с тем, что ты сегодня не спала.

Я вздохнула.

 — Я познакомилась с женихом этой девушки и… Между нами возникла симпатия.