Очень любовное зелье

Глава 8.

Утро началось как обычно. Флафф решил использовать мою подушку как батут, его крылышки жужжали над ухом, а сам он мяукал что‑то про утреннюю зарядку для лентяев. Мира уже рылась в шкафу, разбрасывая носки и бормоча про последний чистый плащ. Я потянулась за флаконом с остатками зелья — розовая жидкость лениво переливалась, будто подмигивала. Пора было его выкинуть. План на день казался простым: сказать Ардену пару резких слов, чтобы зелье исчезло, и забыть всю эту историю. Чётко, без лишней драмы.

На улице было как назло солнечно. Я надела самую суровую мантию, какую смогла найти, будто хотела спрятать за ней настоящие чувства.

— Ты готова? — спросила Мира, протягивая мне помятый листок с «убойными подсказками». Бумажка была испачкана чернилами — накануне мы весь вечер сочиняли как получше отвадить Ардена от меня.

Некоторые изречения были совсем бредовыми. Например Флафф настоял, чтобы мы внесли туда фразу: «Ты старый хрыч, я не собираюсь выносить за тобой утки через десять лет»

— Ага, — буркнула я, все же запихивая её в карман. — Главное — не разрыдаться.

— Помни, — сказала подруга, сжимая мою руку, — не жалей его. Это для общего блага.

Я кивнула. Обещала. И поверила в свою торжественную ложь.

В зал боевой магии я пришла за пять минут до начала. Солнце било в окна, отражаясь от полированного пола, и воздух всё ещё пах озоном от заклинаний. Арден уже был там. Профессор выглядел уставшим, под глазами залегли тени, а волосы были чуть взъерошены, но он всё равно улыбнулся, когда меня увидел.

Мы должны были потренироваться в паре — под предлогом подготовки к экзамену. Толпа студентов разбежалась, оставив нас одних; декан следил издалека, неспешно потирая подбородок. Атмосфера была неподходящей для драмы.

— Лира, — произнёс Арден, — начнём?

Я посмотрела ему в глаза. Там снова мелькнуло тепло, и я чуть не потеряла речь.

— Арден, для начала нам нужно поговорить…

Он нахмурился, но решил послушать. Я вытащила листок, но даже не посмотрела на него. Просто выдохнула и выпалила:

— Прекрати за мной таскаться, ладно? Ты не мой герой, — произнесла я прямо. — Ты — профессор. Если ты думаешь, что с моей стороны есть какие-то чувства, ты ошибаешься. Я обманула тебя. Я играла. Я подлила зелье в твой чай. Я хотела… — тут я почувствовала, как горло пересохло и слова застряли, — я хотела только сдать экзамен.

Вся моя тщательно отполированная жёсткость дрогнула, надломилась. Я говорила и видела, как его лицо меняется. Глаза потемнели и затормозились, превратившись в зимнюю стужу. Меня будто кинули в прорубь посреди ясного летнего дня.

— Ты воспользовалась мной, думая, что это поможет сдать экзамен? — сказал он негромко.

— Да, — чётко ответила я.

Сердце Лиры — самое уязвимое и, кажется, теперь самое глупое в мире, закричало. Мне хотелось броситься к нему, схватить за плечи и объяснить, что это было не так — что мне жутко стыдно, что я не предполагала… Но отчасти ведь это правда? Пусть я сто раз пожалела, пусть решение вываливать на него все это далось мне не легко, так ведь будет лучше в конечном итоге.

— Я… — попыталась я оправдаться. — Я думала, что это выход. Я думала…

— Понял, — сказал он. Голос ровный. — Больше не побеспокою.

Он развернулся. Шаг. Ещё один. Дверь зала захлопнулась за ним с таким звуком, будто кто‑то вырвал кусок стены.

Я стояла, не дыша. Руки дрожали. Посох выпал из пальцев и грохнулся о пол. Декан на трибуне поднял бровь. Он сидел слишком далеко и наверняка не мог расслышать о чем мы говорили.

Я вышла из зала, с ног до головы дрожа. Коридоры казались слишком длинными. Мира поджидала меня за углом, лицо её бледно сияло от напряжения.

— Что ты сделала? — засыпала подруга вопросами. — Все получилось? Ты свободна?

— Я хотела спасти нас, — ответила я, почти не осознавая, что говорю. — Я хотела сорвать чары, но…

Флафф, который обычно подшучивал надо мной, в тот момент молчал. Он знал, что никакие язвительные реплики не согреют.

Когда я вернулась в комнату, мир казался другим: букет огненных ирисов до сих пор стоял на моём столе, но лепестки уже поникли. Цветы начали увядать и мне вдруг стало их так жалко…

Я села, и слёзы, которые застряли у меня в горле, наконец прорвались.

— Я не знала, — прошептала я в подушку. — Я не знала, что могу так сильно…

В ту ночь я вновь не спала. Я думала о его лице, о той тишине, которую он оставил, и о том, как странно легко стало признавать себе правду: когда я лгала ему ради спасения, я лгала и себе.

И где‑то между сожалением и страхом зародилось ещё и другое чувство — такое тихое, что я даже испугалась его признать: я чувствовала, что любила его ещё до той капли в чае. Любила не из расчёта, а по-настоящему.