Очередной исекай

2-я глава

‎С того момента, как моя душа, заблудшая и чужая, попала в этот мир, минуло уже несколько дней, наполненных тихим ужасом и настороженным любопытством. Все это время я тщательно скрывала свою сущность, стараясь не подать ни малейшего виду, что я не их плоть и кровь, не их дочь, воспитанная в стенах этого древнего рода. Я добровольно заточила себя в своих покоях, проводя долгие, неторопливые часы за изучением фолиантов, что пылились на дубовых полках. Это были не просто книги по истории, экономике или генеалогии знатных родов — это были трактаты о древней магии, о её истоках и ответвлениях, о законах мироздания, управляющих этим странным миром. Я впитывала знания о элементалях, о рунических кругах, о природе духов и о том, как тонкая материя астрала взаимодействует с грубой плотью. Когда ко мне заходили обеспокоенные служанки или члены семьи, их взгляды, полные недоумения, я встречала слабым голосом, объясняя свое затворничество последствиями недавнего жара — изнуряющей слабостью во всем теле, ломотой в костях, напоминающей отголоски некого колдовского ритуала, и легким головокружением, будто после контакта с иным измерением. Я притворно кашляла, добавляя, что боюсь заразить кого-то остаточным недугом, хотя в глубине души трепетала лишь от одной мысли — быть разоблаченной.

‎Сны... Сны в этом мире были не просто странными — они были порталами, щелями в саму ткань реальности. В первую же ночь, едва моё сознание погрузилось в пучину забытья, ко мне явилась она — сама Аделин. Настоящая. Её образ был соткан из лунного света и теней, и я, затаив дыхание, подумала в тот миг: «Боги, какая же она красивая…». Её рыжие волосы, распущенные по плечам, струились, словно расплавленное золото или живое пламя, мерцающее даже в обманчивом сумраке сновидения, а её знаменитые разноцветные глаза — один изумрудный, другой с янтарными крапинками — смотрели на меня не с ненавистью, но с бездонной, вселенской печалью, словно она видела сквозь меня всю мою испуганную, чужеродную душу. Но спокойствие длилось лишь мгновение. Её черты исказила гримаса чистого, первобытного гнева, искаженная болью утраты. Она не говорила — она кричала, и её голос, обычно мелодичный и нежный, теперь звучал как скрежет разбитого стекла, как вой ветра в заброшенной башне, полный обиды и отчаяния. Её гнев был понятен и почти оправдан — она пала жертвой внезапного и темного недуга, а теперь её место, её жизнь, её тело, её судьбу заняла я — чужая, заблудшая душа, жалкая самозванка, пытающаяся удержаться в её коже.

‎Было тяжело осознавать что Аделин мертва, недуг, недуг что забрал ее по сюжету был лишь предлогом. На самом деле эту деву отравили мышьяком, однако все списали на недуг из-за неграмотности врачей и медицины в целом. Настоящая Аделин при жизни чехла на глазах но никто ничего не мог поделать, родители тихо молились чтобы их дочь выжила но все попытки были чщедны, незнание что их дочь потихоньку травят не смогло помочь ей выжить.

Но ночи шли одна за другой, и её визиты претерпели странную метаморфозу. Гнев постепенно угасал, сменяясь то молчаливой покорностью, то тихим, немым укором, который ранил куда сильнее криков. А потом и вовсе сны перестали быть встречами. Они стали окнами, дверьми в её прошлое. Я не просто видела её — я проживала её воспоминания, яркие и стертые, как старые фрески. Я чувствовала во рту вкус слез после детской ссоры с братом, ощущала колющую боль от уколов иголки во время уроков вышивания, испытывала головокружительную легкость от первого вальса на балу, слышала шепот влюбленного кавалеера… И с каждым таким погружением её образ в моих ночных видениях становился все более призрачным, размытым, терял свои краски и очертания. Её силуэт растворялся, словно утренний туман под лучами солнца. Мы обе, связанные одной плотью, понимали — с этим ничего нельзя было поделать. Она уходила, уступая место мне, и я, с камнем на сердце, не пыталась её удержать.

‎Однако всё это время я не только прозябала в постели, погруженная в сны и пыльные фолианты. Инстинкт самосохранения и жгучее любопытство гнали меня прочь от кровати. Я начала, крадучись, как мышь, исследовать поместье. Острой необходимости в этом не было — её воспоминания, как подробная карта, были вшиты в моё сознание. Я знала о потайной двери за ковром в старом крыле, ведущей в сеть забытых подземелий. Я помнила, какая именно ступенька на парадной лестнице предательски скрипит под весом. Я точно могла указать место в саду, у старой оранжереи, где вызревает самый сладкий, пропитанный солнцем виноград. Но одно дело — знать, и совсем другое — увидеть своими глазами, прикоснуться ладонью к шершавой, холодной поверхности каменных стен, вдохнуть полной грудью воздух, насыщенный ароматом восковых свечей, старого дерева, лаванды и чего-то ещё — может быть, магии, а может, просто пыли веков.

Истинным моим спасением, моим пристанищем стала библиотека. Это была не комната — это был храм знаний, огромный, круглый зал, увенчанный стеклянным куполом западной башни, откуда лился таинственный, рассеянный свет, окрашивая всё в синие и пурпурные тона. Узкие витражные окна, украшенные сложными орнаментами, отбрасывали на дубовые полы и стеллажи, уходящие ввысь на три яруса, причудливые разноцветные блики. Здесь, в тишине, нарушаемой лишь шелестом пергамента, хранились тысячи томов. Мои пальцы с благоговением скользили по корешкам из потрескавшейся кожи, тисненой золотом и серебром. Это были древние гримуары, покрытые выцветшими от времени символами, трактаты по алхимии, описывающие превращение металлов и поиск философского камня, поэмы, воспевающие магию древних, и сухие отчеты о дуэлях магов. И среди этого океана знаний я с замиранием сердца находила отголоски своего прошлого — теории и концепции, знакомые мне по книгам о фэнтези, но здесь они обретали плоть и кровь, были облачены в плоть пергамента и пахли не типографской краской, а временем, тайной и могуществом. Я горько жалела, что не пришла сюда в первый же день — тогда не пришлось бы униженно просить служанок, которые, бледнея от страха, лишь качали головами, ибо прикасаться к этим книгам без дозволения хозяина им было строжайше запрещено под страхом суровой кары.