Оцифрованный человек 2

Глава десятая. Круг огня

Тишина.

Пустота.

Тьма, застилающая взор.

Странное состояние подвешенности в пространстве – ни единой точки опоры. Такое ощущение, будто тела вообще нет.

Так выглядит смерть? Так ощущается смерть? Это – смерть?

В голове сумбур. Воспоминания разрозненными кусками пытаются собраться воедино. Как паззл из миллионов деталей. Как витражное стекло, разлетевшееся осколками, чей узор пытается восстановить нерадивый мастер.

Мне пять лет. Я сижу на лавочке и наблюдаю, как маленькая девочка со смешным рыжим хвостиком увлеченно копается в песочнице, пытаясь выстроить дом. Получается плохо, но она не опускает руки. Ее энтузиазм поражает. На чумазом лице сияет самая светлая из возможных улыбок – улыбка счастливого ребенка.

Я слышу чей-то голос. Женский. Глубокий и мягкий. Родной до невыносимости. Статная молодая женщина с каштановыми волосами, отливающими медью, среди которых попадаются пряди ранней седины, и смешливыми мимическими морщинками в уголках глаз. Она подходит к девочке, садится прямо на песок, поправляя подол летнего платья, и присоединяется к ней. Мама.

 Я помню ее лицо, но не помню ее имени. Оно стерто из моей памяти, как будто кто-то посчитал это попросту ненужным. Было ли это время? Или я сам был настолько отвратительным сыном, что счел за необходимость забыть ее имя? Вычеркнуть из памяти ее образ не получится, как ни пытайся, но имя…

Это всего лишь простое нагромождение букв, сложившееся достаточно удачно, чтобы не сильно резать слух.

Они машут мне рукой, а я не могу пошевелиться. Я не чувствую своего тела. И вижу, как медленными черными трещинами, вездесущими и словно бы появляющимися из ниоткуда, покрывается эта картина, так приятно греющая сердце. Черты лица женщины и девочки начинают плавиться, как воск, и медленно стекают вниз.

В конце концов, трещины захватывают этот мир, и картина разлетается множеством осколков. Ее уже не собрать.

Мне восемь лет. Я сижу в слишком большом для меня кресле, забравшись в него с ногами, и читаю. Это книга из библиотеки отца. Он не любил, когда я забирался в его кабинет просто так, и единственной причиной, по которой он пускал меня в свою обитель, были книги. Различные научные трактаты из самых разных областей человеческой науки, собранные в хаотическом порядке человеком, бывшим своеобразным гением.

Отец много работал. И те редкие моменты, когда он бывал дома, он предпочитал провести за книгами. Он гнался за знаниями, которые должны были послужить некоей цели, поставленной им перед собой.

Дети для него были самой незначительной частью его жизни. Но даже этого было достаточно, чтобы требовать от нас максимума. Если учиться – то быть лучшим. Если тренироваться – то до кровавого пота. Если драться – то до смерти. Его дети должны быть идеальными. Так он считал. И совершенно не считался с нашим мнением.

И все же я любил его. Той детской любовью, что находит оправдание любому плохому поступку, выстраивая его на хороших деяниях. Я считал, что должен оправдать чаяния отца.

И потому каждый раз, когда он возвращался домой, я проникал в его кабинет, брал книгу из стеллажа и, читая, краем глаза наблюдал за ним.

Мальком Гладуэл: «Гении и аутсайдеры: Почему одним все, а другим ничего» - было написано на обложке. Но это меня не волновало.

Зато волновала высокая худая фигура мужчины с вьющимися медно-рыжими волосами, обрамляющими угловатое лицо, который, нахмурив лоб и сжав тонкие губы, вычерчивал что-то в пухлой тетради, которая, как я знал, была его рабочим журналом. Я никогда не заглядывал в него. Это было под запретом. Но даже простой вид отца, погруженного в работу и не обращающего на меня никакого внимания, грел мою душу.

Он оторвал взгляд от рабочего журнала и поднял его на меня. Я поспешил уткнуться в книгу, найдя глазами строчки, на которых остановился.

«Таким образом, к 20 годам у лучших студентов в общей сумме набиралось до 10 000 часов занятий. У средних студентов количество часов составляло 8 000, а будущие учителя музыки репетировали не более 4 000 часов».

Правило 10 000 часов. Я лишь пожал плечами и продолжил читать, украдкой поглядывая на отца, который, убедившись, что я не отлыниваю, снова углубился в свою работу.

И снова знакомые трещины. Но черты лица не плавятся. Тени становятся острее и глубже, затягивая мир вокруг меня и возвращая в черноту.

Мне пятнадцать лет. Я стою на крыльце школы и наблюдаю, как амбал из параллельного класса зажал в углу школьного двора трех маленьких девочек, на вид – третьеклассниц, не старше. Он что-то требовал от них, нависая над ними своей громадной тушей.

Я знаю этого парня. Своеобразный гений, прямо как мой отец. Прекрасный художник и, как это ни парадоксально, великолепный математик, увлекающийся современными технологиями и программированием, но отвратительный человек, не признающий иных авторитетов, кроме собственного слова.

Его звали Альберт Фокс. Через десять лет он откроет человечеству новые виртуальные миры. Двадцатипятилетний гений, перевернувший представления человечества об индустрии развлечений. Но сейчас это всего лишь хулиган, задирающий тех, кто слабее его.