Одержимость.

Глава 1.

Артём Картамазов.

В квартире Валета дым стоял такой плотной пеленой, что глаза начинало резать уже через пять минут пребывания внутри. Смесь дешевого табака, перегара и тяжелого запаха немытых тел — привычный коктейль наших вечеров, к которому привыкаешь так же, как к шуму машин за окном. Музыка из старых колонок, когда-то выкраденных из ДК, не просто играла — она била по почкам, заставляя дешевый пластик и надбитые стаканы на щербатом столе мелко вибрировать.

Я откинулся на спинку облезлого кресла, чувствуя, как пружина впивается под лопатку. Пальцы лениво, почти механически, тасовали засаленную колоду карт. Костяшки на правой руке, разбитые в хлам во время вчерашней стычки у гаражей, саднили при каждом движении, но эта боль была мне приятна. Она была осязаемой, понятной и честной. В отличие от всего остального, что происходило вокруг.

— Слышь, Картамаз, ты ходить будешь или уснул на ходу? — хрипло гаркнул Сизый.

Он сидел напротив, беспрестанно почесывая татуированное плечо — портак, который он набил себе в подвале самодельной машинкой, явно воспалился. Я посмотрел на него исподлобья. Его глаза, мутные от дешевого пива, бегали по моим рукам в надежде поймать на передергивании.

Я выдержал паузу, наслаждаясь его нетерпением, и небрежно бросил на стол козырную даму. Карта легла на липкую поверхность с глухим стуком.

— Не ори. Думай лучше, чем крыться будешь, — я сплюнул на пол, даже не глядя, куда попал.

За столом в этой тесной кухне сегодня собрался весь наш «цвет». Справа — мои пацаны, те, с кем мы делили одну сигарету на пятерых в начальной школе и вместе отбивались от патрулей ППС в старшей. Слева — ребята с соседнего квартала. Мы не были друзьями в привычном смысле слова. Нас объединяло нечто более крепкое: общее безделье, отсутствие завтрашнего дня и жгучая, почти осязаемая ненависть ко всему «цивильному». Мы были группой отбросов, которым нечего терять. И именно в этом осознании собственной ненужности обществу заключалась наша сила. Мы были вне системы, вне правил.

— Слышали, пацаны, у Хлына сегодня новая пассия нарисовалась? — подал голос кто-то из «соседей», прихлебывая мутную бурду из обрезанной пластиковой бутылки. — Говорит, какая-то домашняя девочка, из «правильных». Гимназистка, что ли...

— Ой, да ладно тебе, — заржал Сизый, потирая сальную щеку. — Знаем мы этих «правильных». Они сначала ломаются для вида, губки дуют, цитируют всякое, а потом в кустах за гаражами сами просят, чтоб пожестче. Может, пустим её по кругу, когда Хлыну надоест? Чисто для профилактики, чтоб не заносилась в своей илитной школе.

В комнате поднялся одобрительный гул и матерный хохот. Парни начали наперебой вспоминать свои «подвиги», соревнуясь в деталях, от которых у любого нормального человека вывернуло бы желудок. Но здесь не было нормальных. Здесь жили по единственному закону, который мы выучили раньше, чем таблицу умножения: по закону джунглей. Если ты слаб — тебя сожрут. Если ты девчонка и пришла в нашу стаю — ты мясо. И неважно, в какой шелк ты одета.

Я молчал. Слушать это было скучно. Мне казалось, что я смотрю один и тот же затертый до дыр фильм в сотый раз. Все эти разговоры про «по кругу», дешевый алкоголь и пьяный угар стали казаться какой-то мелкой, бессмысленной возней. Я чувствовал в себе силу — огромную, неповоротливую, как спящий медведь, — но ей не находилось достойного применения. Внутри постоянно что-то ворочалось: темное, голодное, требующее чего-то более масштабного, чем просто перепих в вонючем подъезде или победа в «дурака».

— Картамаз, ты чего притих? — Валет, хозяин хаты, невысокий парень с цепким взглядом, толкнул меня в плечо. — Не в духе сегодня? Опять со своими предками лаялся?

Я достал сигарету, чиркнул дешевой зажигалкой и глубоко затянулся, наполняя легкие едким дымом. Сквозь это серое марево я смотрел на них. На их пустые глаза, в которых не отражалось ничего, кроме сиюминутного желания выпить или кого-то ударить. На грязь под ногтями, на шрамы, такие же, как мои. Нам всем было плевать на завтра. У нас не было работы, которая бы не была криминальной, не было учебы, на которую хотелось бы прийти. Была только эта душная комната и липкое ощущение власти над теми, кто переходил на другую сторону улицы, завидев нас.

— Скучно мне, Валет, — выдохнул я дым в потолок. — Тесно здесь. Души нет во всем этом. Одно и то же каждый день.

Пацаны снова заржали, не поняв и доли того, что я вложил в эти слова. Для них «душа» была словом из анекдотов. А я продолжал рассматривать пятна плесени на потолке, чувствуя, как внутри нарастает зуд — предвестник чего-то неизбежного.

В этот момент дверь в прихожую с грохотом, едва не сорвавшись с петель, распахнулась. В квартиру ввалилась стайка девчонок — наш привычный «эскорт». Снизу снова донесся гул парней — свист, улюлюканье и сальные шутки. Мы называли их просто: шкуры, подстилки. Но сами они, судя по килограммам дешевой косметики на лицах и юбкам, которые едва прикрывали белье, чувствовали себя как минимум моделями на подиуме. Им казалось, что близость к «опасным парням» дает им ореол избранности. Глупые куклы, не понимающие, что для нас они — расходный материал.

— О, приперлись, наконец! — заржал Сизый, по-хозяйски хлопая одну из вошедших по бедру. — Чего так долго? Водка греется, мы скучаем!

Галя, рыжая, шумная, с голосом, похожим на скрежет металла по стеклу, сразу направилась ко мне. Она знала правила игры. Не спрашивая разрешения, она уселась ко мне на колени, сразу обдав запахом приторных духов, которыми пыталась заглушить запах дешевых сигарет. Я не шелохнулся, не обнял её, но и не сбросил. Она была удобной. Функциональной. С ней я чаще всего перехватывал быстрый секс — она никогда не задавала лишних вопросов и делала всё, что я прикажу.