Одержимость вне возраста

Глава 1

- Ты что, мальчика во мне увидела? – сквозь распахнутое окно автомобиля прорычал Никита, и его голос резанул вечернюю тишину, как нож.

- Почему?

- Я тебе сказал: в девятнадцать ноль-ноль быть на остановке у торгового центра! – прошипел он, и каждое слово сочилось ядом. – Я прождал тебя целый час, а ты гулять вздумала? Я не успела и рта раскрыть, как он вылетел из машины и силой швырнул меня внутрь, будто тряпичную куклу. Попыталась вырваться, но мы же с подругой гуляли – не могу же я бросить её одну посреди вечера.

- Никит, прости меня, мы с Ольгой только кофе попили и всё, – пытаюсь достучаться до его остывшего рассудка.

- Катюш, тебе сейчас лучше помолчать, – отрезал он, и в голосе звякнула сталь. – Ты понимаешь, что я тебя ждал целый, мать его, час? Мне тридцать семь лет, или ты думаешь, что я, как малолетка, буду за тобой хвостом ходить?

- Я помню, кому и сколько лет, – я уже кипела, и злость обжигала горло, – ты мне не отец, чтобы морали читать!

- Ну-ну…

Машина рванула с места, и меня вжало в сиденье. Никита сжимал руль так, что костяшки пальцев побелели. Я смотрела в окно, как городские огни сливаются в одну размытую ленту, и чувствовала, как внутри разрастается что-то холодное и липкое.

- Ты думаешь, я просто так трачу своё время? – снова заговорил он, но теперь тише - от этого было ещё страшнее. – Я ради тебя бросил переговоры, а ты там с подружкой кофе распиваешь. Ты вообще понимаешь, кто я такой?

Я молчала. Не потому, что боялась — просто слова застревали в горле. Каждое его "ты должна" превращалось в гирю, которую он вешал мне на шею. Мы въехали во двор его дома, и он заглушил мотор. Наступила тишина, такая густая, что её можно было резать. Я открыла дверцу, но он схватил меня за запястье.

- Сядь. Мы не закончили. Его пальцы впились в кожу, оставляя красные следы.

— А что ты хочешь услышать, Никит? — выдохнула я, наконец повернувшись к нему. — Что я виновата? Что я испорчу тебе жизнь? Так скажи это прямо, без спектаклей. Ты ведь не из-за кофе злишься. Ты злишься, что я посмела жить по своим правилам, пока ты ждал. Мне всего восемнадцать, я хочу видеться с подругой, а не целыми днями ждать тебя у окна.

Он дёрнулся, как от пощёчины. Я видела, как в его глазах мелькнуло что-то — то ли обида, то ли ярость, то ли растерянность. Он отпустил мою руку и откинулся на спинку кресла.

- Ты даже не представляешь, что со мной делаешь. Я же стараюсь для нас, а ты… Ты просто не ценишь.

Я смотрела на его профиль, на резко очерченный подбородок, на морщины, которые пролегли у губ, и вдруг поняла: он искренне верит в то, что говорит. И это было страшнее всего.

— Ценю, — тихо ответила я. — Но я не вещь, Никит. Я не могу быть привязана к твоему расписанию, как собачка на поводке. Если мы хотим быть вместе, давай договариваться, а не требовать. А если нет — то отпусти меня прямо сейчас.

Он долго молчал, глядя сквозь лобовое стекло на тёмные окна дома. Потом повернул ключ зажигания, и музыка снова заиграла — что-то спокойное, джазовое.

- Пойдём, — бросил он, выходя из машины. — Чай будешь? Только без истерик, Кать.

Я осталась сидеть ещё на минуту, вдыхая запах кожи и его одеколона. Внутри всё дрожало, но я знала: если я войду в этот дом, я должна быть готова либо терпеть это снова, либо однажды развернуться и уйти навсегда.

- Идём, не бойся меня, я ничего тебе не сделаю плохого, - вдруг он сказал голосом, полным нежности, - только чай, ещё могу предложить мороженого, - сказал он с улыбкой.

Я вышла из машины, и вечерний воздух ударил в лицо прохладой, смешанной с запахом мокрого асфальта. Никита стоял у двери подъезда, держа её открытой, и в свете уличного фонаря его лицо выглядело почти мягким.

Я знала этот переход — от ярости к ласке, от грома к шёпоту. Это не было искренним раскаянием, это была смена тактики. Но ноги сами понесли меня вперёд, потому что внутри теплилась глупая надежда, что, может быть, на этот раз всё иначе.

Мы поднялись на третий этаж, и он возился с ключами, пока я стояла на лестничной площадке, слушая, как где-то за стеной лает собака, а сверху доносятся голоса соседей. Квартира встретила меня полумраком и запахом его жизни — дорогой парфюм, сигаретный дым, что-то острое и мужское. Он не включал свет, только прошёл на кухню и щёлкнул чайником.

Я села на высокий табурет у стойки, обхватив себя руками, и смотрела, как его широкая спина движется в темноте. Он достал две чашки, бросил в них пакетики чая, а потом открыл морозилку и вытащил коробку ванильного мороженого.

- Будешь? С шоколадной крошкой, — спросил он, и его голос звучал почти по-детски, будто ничего не случилось.

Я кивнула, хотя горло сжималось от желания заплакать или закричать. Мы сидели друг напротив друга, и чай остывал в моих ладонях. Никита молча смотрел на меня, но в его взгляде не было больше той стальной жёсткости — только усталость и что-то похожее на просьбу.

- Ты права, Кать, — сказал он вдруг, отводя глаза, — я перегнул. Просто у меня бизнес, нервы, переговоры сорвались, а ты… ты моя отдушина, понимаешь? Я хочу, чтобы ты была рядом, а когда тебя нет, я с ума схожу.

Его слова лились мёдом, но я знала, что за этим стоит. Это была ловушка — красивая, уютная, с мороженым и мягким голосом, но всё та же клетка, только стены теперь обиты бархатом. Я откусила ложку мороженого — сладкое, холодное, оно оседало на языке и таяло, оставляя привкус горечи.

- Никит, ты не можешь так со мной, — сказала я тихо, глядя в его глаза, которые в полутьме казались почти чёрными. — Ты не можешь сначала ломать меня, а потом собирать по кусочкам своими извинениями. Это не любовь. Это насилие, даже если ты не бьёшь. Он замер, ложка застыла на полпути ко рту, и на его лице мелькнуло искреннее удивление — будто я сказала что-то, о чём он сам никогда не задумывался.

- Ты серьёзно так думаешь? — спросил он, и в голосе скользнула растерянность, почти детская. Я не ответила. Лишь поставила чашку на стол и встала.