Одержимый

Одержимый

– Чем могу помо…о! – женщина, открывшая дверь, была хороша. Нет, не той красотой, которую можно было бы пожелать, совершенно нет – у неё была тихая, спокойная красота, которая обещала заботу и какую-то бесконечную доброту. И эта красота была бы совершенной, если бы не некоторая болезненность в чертах её лица, не круги под глазами и не общий растерянный, при этом виновато-смущённый вид.

Это смущение не имело к гостю прямого отношения. Оно появилось уже давно, с тех самых пор, как её дом перестал быть её домом и стал прибежищем чего-то совершенно другого, враждебного и яростного.

– Простите, – женщина чуть отступила, теперь свет не касался её лица, словно она и сама от него пряталась, и понимала болезненность своего вида, – я не ждала…вас.

– Ничего страшного, – улыбнулся гость, вид у него и правда был самый дружелюбный, – моего визита редко ждут всерьёз, да и повод для него редко когда выпадает радостный. Вы – Доротея Вереш?

– Да, – ответила женщина и немного помедлив, поспешила добавить: – да, точно так, падре.

– Значит, я по адресу, – гость стал ещё дружелюбнее, и, кажется, даже сам выдохнул в облегчении, – здесь все дома на один вид, легко перепутать, знаете ли. А путь неблизкий!

Доротея кивнула, медленно, словно сама ещё не верила в то, что соглашается. Да, дома на их улице были одинаковыми – идеальные, идиллические, точно кукольные, но только в её доме творился настоящий кошмар.

– Доре, кто там? – из полумрака выступил мужчина. Усталый, но дружелюбный, в общем-то вид, впрочем, настороженный. Увидев гостя, оторопел и он. – А…святой отец?

– Вы, должно быть, Эден? – поинтересовался гость приветливо. – Верно?

– Да… – мужчина мельком глянул на потерянную Доротею, потом спохватился, – да, простите, я…мы не ждали. Мы не думали. То есть…

– Всё хорошо, – заверил гость, – уверяю вас, я и сам переживал по поводу встречи, здесь легко заплутать, если ты не местный. Я послан Церковью. Мы наслышаны о вашей…беде, если позволите. Наслышаны и хотим помочь. Можете называть меня Блезом или падре, или, если захочется, можете даже закрыть передо мною двери.

Гость лучился доброжелательностью. Настоящей, искренней, кажется, он и правда пришёл сюда как друг, и для четы Вереш это было как глоток свежего, чистого воздуха – они уже отвыкли от дружелюбия и понимания: от них отшатывались, на них косились, тыкали пальцем, и выворачивали шеи, и нигде не было им места от чужого любопытного взгляда. А в прошлое воскресенье местный священник и вовсе тихо посоветовал им покинуть службу и не смущать покой горожан:

– Наш город очень мал, и мы, уж простите, не можем допустить в нём подобной смуты. Вы должны понять.

– Разве мы не имеем права на такую же защиту перед Богом?! – возмутился Эден. Он бы и не возмутился, если бы гнали его одного, но гнали и Доротею, его и без того ослабевшую от тяжести происходящего Доротею. Для неё церковь была единственным спасением, единственной надеждой, ведь то, что творилось в их доме, с их собственным сыном…

– Не знаю, в чём провинилась ваша семья, но смущать покой других вы не имеете права, извините, – ответствовал священник, и им пришлось уйти. Будь это люди другого склада, они бы, может, и затеяли скандал, но у них давно не было сил. Даже если бы они захотели устроить что-то, они бы уже не смогли.

И тут чудо! Церковь пришла сама.

– Вы…вы пришли, – Доротея просветлела лицом. Усталость побеждала ещё надежду в её чертах, но как давно Эден не видел в ней этого света! – Я…спасибо!

– Так я могу войти? – поинтересовался священник, с любопытством вглядываясь в тот жалкий кусочек дома, незагромождённый головами Эдена и Доротеи.

Войти! Они его практически сами внесли! Они не знали, сможет ли этот человек помочь им, но это было участие, которое порою целебнее крепкого куриного бульона, поданного страждущему сразу же с огня, ещё бурлящего и доходящего до тепла.

Внутри было темно. И дело было не в убранстве дома, а в том, что все окна были закрыты и…забиты изнутри. Да и атмосфера из идиллической, наружной, стала гнетущей и враждебной. Словно в один щелчок сменилась декорация и вот – внутри дома оборвано и поломано всё, что только можно оборвать и поломать, висят клоки штор и каких-то тканей, лоскуты разорванных книг свисают с потолка, люстра вот-вот упадёт…

И темно, темно… но не глухо. Сверху, в дальней комнате, перехваченной снаружи тяжёлым амбарным замком, тяжёлое и хриплое, свистящее дыхание…

А на самой двери, ровно как и на стенах – когти, длинные следы когтей. Здесь бесилось чудовище. И, что хуже для Доротеи и Эдена – чудовище имело облик их сына, было им.

– Он там…– прошелестела Доротея, – скажите, вы можете помочь?

Блез оглядывал разрушенное убранство не комнаты, нет, комнату можно ещё было бы восстановить, а убранство жизни двух неплохих, уж в этом он разбирался, людей, сын которых попал под власть страшной и беспощадной силы.

– Я постараюсь, – мягко пообещал Блез. – Когда всё началось?

Вереши переглянулись. Они боялись его испуга, боялись его реакции, побега, в конце концов! О, как давно они не говорили о своём сыне. Как давно не говорили с кем-то ещё, изводя лишь друг друга этими бесконечными разговорами и жалкими попытками понять куда и как они свернули, что оказались в этой кошмарной неразрешимой точке?

Началось, когда всё это началось? Они пытались вспомнить, знали, что это важно, спешили, путались. Но отец Блез проявлял чудеса терпеливости и уговаривал не торопиться, вспомнить всё обстоятельно и достойно, ведь это, уверял он, по-настоящему важно, чтобы их разум был чист.

И тогда зло не вплетёт в него свои сети.

Так когда всё это началось? Эден был уверен, что с одной грозовой ночи, которая прошла по их маленькому городку страшной силой, и наутро многое из уже знакомого им мира не было прежним.

– С той ночи, – утверждал Эден, – Михаил и стал другим. Он стал каким-то…замороженным, что ли.