Одесский дворик, или Тайная жизнь растений

Возвращение Софочки и Семёна Семёновича с курорта и... другие новости

Осень постепенно входила в свои права. И если днём ещё было по-летнему тепло, то ночи становились всё холоднее и холоднее.

— Софа, ну, давай уже таки вернёмся у тёплый дом, — просил сансевиерия Семён Семёнович свою жену Софочку.

— Сёма, ты таки посмотри какое солнышко. Ну, давай ещё пару денёчков, ну пожалуйста, ну шо тебе стоит? — Настаивала красотка, щурясь от солнца.

— Софа, ты посмотри на себя: у тебя уже от холода листья желтеют, а ты всё упрямишься, как дитя малое... таки не нервируй меня! Вот всё возьму и расскажу людям! — С каждым днём сансевиерия распалялся всё больше. Он-то помнил, как это жить на холодном подоконнике, хотя в глубине души и был согласен с женой. Продуваемое всеми ветрами окно в Подмосковье, конечно же не шло ни в какое сравнение с южной осенью. И все-таки психотерапевт, как доктор, и как муж, считал должным заботиться о здоровье супруги.

— Ойц, Сёма, нашёл чем пугать… людями! Пусть они за собой для начала смотрят и место нам оборудуют. Пока не будет обустроено тёплое светлое место, я с курорта ни ногой! — В ультимативной форме заявила красотка-спатифиллум и подставила под солнечные лучи свежий листочек.

Бросаться напрямую под амбразуру семейного скандала Семёну Семёновичу не позволяли ни совесть, ни приличное воспитание. Он пошёл по пути наименьшего сопротивления — начал посылать в уши людей флюиды о том, как им бедным плохо.

Сначала он, как водится, пожаловался за жизнь, потом напомнил о тяжёлом периоде, когда он юным отростком при папенькином кусте прозябал на холодном подоконнике грязного прокуренного подъезда. В завершение мыслеграммы Сёма прозрачно намекнул, что в своей недолгой цветочной жизни он уже успел до печёнок наслушаться исповедей случайных товарищей, проживающих в многоэтажке. В качестве контрольного в голову, психотерапевт упомянул, что все эти годы слушал откровения жильцов молча, не навязывая своего мнения, и не ковыряясь, как человеческие терапевты в детских психологических травмах.

Его пронзительные токи в конечном итоге дошли до человеческих голов. В один ещё не самый холодный вечер, человечка вдруг сказала своему человеку:

— Слушай, надо бы для Софы и Сёмы места организовать. А то со дня на день задуют наши сезонные ветра, загнутся ведь тут, бедные.

— Ага, — кивнул человек, — И Беню надо в дом заносить, холодает…

— Да, холодает, — согласилась человечка, и задумчиво продолжила, — переезжая сюда мы как-то не подумали, что наш дом окружён высокими плодовыми деревьями, так что в комнате даже с открытыми шторами сохраняется приятный сумрак. Мне-то полумрак даже в кайф, а что делать цветам без прямых лучей света?

— Надо будет просто лампу подключить, — предложил в ответ человек и начал показывать откуда и куда можно протянуть дополнительное освещение.

— Слушай, — переключила внимание мужа человечка, — надо бы ещё какую-то полочку, или шкафчик придумать, чтобы все растения разместить. Насколько я помню, после цветочного развода Софа с Беней перестали ладить. Их надо подальше друг от друга поставить, чтобы не портили друг другу жизнь. И ещё куда-то отдельно Цилечек определить. Не думаю, что нашему спатифиллуму понравится если бывшие жёны Семёна Семёновича будут маячить перед глазами.

— А давай трельяж из кухни в комнату перетащим? — предложил человек, — а то стоит эта одаробла, место занимает. И вообще непонятно, кто и зачем его на кухне поставил?

— О, да, ты настоящий одессит стал, — хихикнула человечка, — где ты “одароблу” подцепил?

— Да, от тебя и нахватался! — подхватил человек и вдруг поднял палец вверх, — кстати, я ещё на улице видел трехногий столик. Его тоже можно куда-то поставить.

— Столик это хорошо, — глядя куда-то в сторону и явно думая о своём, протянула человечка.

— О чём задумалась?

— Думаю, не поторопились ли мы с переездом? Столько сложностей с цветами возникло. И двор общий. Мне уже одна из соседок пыталась допрос с пристрастием устроить, пока я бельё на улице развешивала. Мол, откуда мы понаехали, и почему у наших растений такие имена странные.

— Не обращай на неё внимание, — махнул рукой человек, — это она сама странная на всю голову, раз суёт нос куда надо и не надо. И не волнуйся. Если не понравится ещё куда-то переедем. Это не единственная хата в этих краях! Ты лучше подумай, пока я дома, может ещё что-то сделать надо, а то ведь с утра на работу умотаю.

— Ага, — отрешённо кивнула человечка, погружаясь в свои мысли.

Дворик домашних растений молча наблюдал за людской суетой. Перетасовка намечалась масштабная, а значит снова придётся решать, кто и с кем против кого будет дружить.

— Ну шо, уснули? — Вполголоса спросила Софа, оглядываясь. Когда поняла, что ей с верхней полки кухни ничего не видно, уже громче крикнула стоящему на холодильнике фикусу, — Бенька, а ну-ка метнись кабанчиком и заглянь у комнату, спят наши люди или нет?

— А я шо крайний? — Проворчал фикус, делая вид, что отворачивается к стене, а сам украдкой заглядывая в комнату, — дрыхнут. Даже радио наше ушастое таки храпит, вывалив пузо к верху! О, ты глянь как фаберже свои проветривает!

— Фи, Беня! — Цыкнула на него спатифиллум, прикрывая веточкой глаза Натанчику, — ты шо решил в поручика Ржевского поиграть? Или у тебя среди этого гармидера времени вагон с дрезиной? Нет, шоб поддержать разговор за перестановку, так он решил погусарить!

— Мне-то шо? — Буркнул фикус, теперь уже отворачиваясь к стене, — у моей нахолодильной жизни ничего не поменялося. Уже на третьей хате подряд фрижидера охраняю. Усё шо для меня меняется, так это вибрация. Кажися прошлый агрегат дребезжал сильнее, чем этот.

— Ля на них, ночь на дворе, а они собачатся, — Проговорил Свидетель Сельдерея наклонясь к стоящей радом Цилечке и махнул упругой веткой в сторону бывших супругов, — шоб вы понимали, дорогая соседка, такие концерты мы будем слушать каждую ночь.

— Так они ж вроде как в разводе? — Удивилась гиацинт, повышая голос, — это шо нормальное явление лезть в жизть бывших? Я вот тоже помнится до курорта побывала женой цветочного психотерапевта, но таки себе таких мансов не позволяю!