Один день из жизни Джонатана О'нила

Один день из жизни Джонатана О'нила

За свою жизнь я пережил много всяких приключений. Взобрался на верхний этаж строящейся многоэтажки в семь, а на Эверест в двадцать шесть, прыгнул через колючий забор завода, возле которого стоял трейлер родителей, в десять и с парашютом в двадцать, нагрубил учительнице по математике во время контрольной работы в четырнадцать и постучал по лбу бедренной костью велоцираптора научного руководителя в двадцать три.

Самым большим приключением в моей жизни я считал знаменитый Исход Джонатана, когда я наврал родителям, что поступил на юридический факультет университета Миннесоты. И врал ещё три года, пока меня не пригласили провести летние каникулы на берегах Амазонии в Южной Америке, где я так загорел, что сошёл бы за воина племени Яномами, и моя сказка о практике в Англии с треском провалилась.

Да, то ещё прииключенице! Я читал его самым фантастическим (вы когда-нибудь учили за ночь Кодекс США, чтобы блеснуть знаниями на семейном ужине?), пока не отправился в поездку с моим товарищем, Конором Блейзом, чтобы поглядеть на древний ацтекский храм, откуда я и попал в мир за миллионы лет до зарождения первой цивилизации. По моим расчётам я очутился на рубеже юрского и мелового периодов. Мезозойская эра в самом её расцвете, я писал по ней диссертацию.

Да, Джонатан О’Нил, посредственный палеонтолог и неважный археолог (почему? Да потому, что без финансирования раскопок и исследований я превратился в книжного червя на кафедре в университете!), пережил много приключений как в своём двадцать первом веке, так и в мезозойской эре, около ста сорока пяти миллионов лет назад. Но бег наперегонки с извергающейся из жерла вулкана лавой на сегодняшний день заняло первое место в топе.

Я подозревал, что Помпи, этот милый спящий вулканчик, когда-нибудь меня предаст. Но он вёл себя настолько прилично и тихо, что притупил мою бдительность и завоевал доверие тем, что стал домом для моего любимого семейства трицератопсов.

Кажется, выше я упоминал, что стал для них почти членом семьи. Мистер Цератопс позволял подбираться практически вплотную к гнезду с кладкой, миссис Цератопс жмурилась, когда я почёсывал ей шею под костным воротником, а их яйца, размером как три страусиных, вызывали во мне щенячий восторг. Заботой о потомстве занимается самец, и мистер Цератопс с этим превосходно справляется.

Так вот, Помпи решил, что эра гармонии в Долине должна завершится немедленно, и выдал землетрясение в восемь баллов.

Я сразу решил, как поступлю. Археоптериксы, предчувствовавшие беду лучше прочих, ринулись в сторону острова, на котором я ещё не был. С Долиной его соединяла песчаная коса. Я знал её, благодаря знакомству с Бабулей — матриархом плезиозавровской стаи, о ней я писал выше. Воды по пояс, потому я без проблем перебрался бы на ту сторону, не беспокоясь о лаве и пожарах, которые она с собой принесёт.

Уход из Долины меня опечалил, и знаете, почему? Нет, не потому, что рядом в Помпи находилась пещера, из которой я вывалился в мезозой и которая могла исчезнуть под раскалённой магмой и обвалом, в результате чего я застрял бы здесь навсегда!

Хоть эта мысль должна была первой прийти любому нормальному человеку, я в первую очередь расстроился, что не успел описать всего, что увидел здесь. Мой блокнот был наполовину пуст. А ещё я беспокоился о семье Цератопсов. Их я не навещал уже пять дней, и по моим подсчётам скоро потомство должно было появиться на свет.

В общем, я пробежал метров сто, пока до меня не дошло, что проход домой в результате извержения Помпи закроется к тираннозавровской матери и я останусь здесь навсегда. Ладно, навсегда это я преувеличил. Лет на двадцать, в лучшем случае на тридцать, если меня не съедят, не растопчут, не укусят, или я не сломаю ногу, руку или шею, или не заболею тропической лихорадкой или каким-нибудь вирусом, которого нет в моём сертификате прививок.

Решение, как ни странно, я принял в считанные секунды, развернулся и помчался к вулкану, тогда как вся живность и даже сам ветер уносились в обратном направлении. Лес волновался, гудел от лап ящеров, спешащих прочих от Помпи. Я слышал призывный клич брахиозавров и диплодоков.

Во времена мезозоя земная кора ещё проходила стадии формирования, потому землетрясения не были редкостью. Я привык, даже когда под ногами ни с того ни с сего образовывались трещины и из них струёй вырывался обжигающий газ. Но свидетелем извержения я ещё не был. Желание понаблюдать, зафиксировать каждую деталь боролось с самым простым и безвкусным инстинктом на свете — инстинктом выживания.

В воздухе запахло серой. Над кратером появились первые огненные струи, когда я с горем пополам добрался до подножия Помпи. Земля тряслась так, что я несколько раз растянулся плашмя, пока бежал. Пещера была неподалёку, я видел её козырёк.

Но тут я услышал знакомый рёв, повернулся и увидел, как из папоротников вываливается машина смерти доисторического изготовления, а по-научному Tyrannosaurus reх, он же Бакстер. Огромная морда с зубами размером с мой локоть, лапами с чудовищными когтями и маленькими жёлтыми глазками, которые с ненавистью и злым торжеством смотрели прямо на меня.

— Ты что, возомнил себя бессмертным?! — заявил я ему, вытягивая из ножен мачете. Зубочистка по сравнению с его смертоносными клыками. — Для тебя извержение вулкана всё равно что дождик в летний день?!

Бакстер опустил корпус, расставляя задние лапы. Я видел, как перекатываются под шершавой кожей мышцы, как в возбуждении царапают землю когти, как верхняя губа приподнимается, дрожа от гортанного рыка.

Вы ведь слышали этот вопль из «Парка Юрского периода»? Так вот, если у вас от него мурашки по телу бегали, то от этого звука волосы даже на груди вставали дыбом.

— Да ладно, старик, прекращай, — попытался я решить вопрос миролюбиво. — Ты сам виноват, что Фиалка треснула тебя хвостом по морде и ушла размножаться в другое место! Дамы любят обходительных, а у тебя манеры ископаемого!