Один день из жизни Генри или как хоронить скелет в шкафу

Глава первая - Кофейня

Глава первая

Кофейня

Маленький город ещё не проснулся окончательно. На улице редкие прохожие кутаются в шарфы и тёплые куртки, а внутри кофейни царит то особое утреннее тепло, где свежемолотый кофе пахнет надеждой на новый день без спешки.

Генри сидел за угловым столиком и это было его первичное, любимое и неизменное место у окна. Перед ним стояла чашка чёрного кофе и ноутбук с полустёртой клавиатурой. Воскресное утро стало его особым ритуалом: никто не мешает, никто не спрашивает, никто не тревожит. Идеальное время для интроверта. Правда?

Генри пролистывал в ноутбуке наброски будущей книги, но больше времени уходило не на слова, а на мысли. Легче всего было печатать текст, чтобы слова были лёгкими, а мысли – тягостными и тяжёлыми. Это, наверное, самое сложное для писателя…

«Человек, проживший жизнь с тенью за спиной, перестаёт быть человек. Он становится отражением в зеркале, которому никуда не уйти от самого себя», - машинально настрочил Генри на экране и сразу же выделил серым цветом, чтобы потом перечеркнуть. Это так, на всякий случай.

Философия для Генри давно стала не утешением, а проклятьем. В ней он искал ответы, но она только множила вопросы с каждым разом. Генри был не так сильно богат, но достаточно обеспечен, успешен, на счетах лежали суммы, о которых мечтают большинство людей, что зарабатывают меньше тысячи долларов в месяц. А он всё сидел за этим столиком, с неизменной чашкой кофе, и пытался услышать хоть что-то кроме пустоты. Иногда он ловил себя на мысли, что читатели, жадно поглощавшие его бестселлер, видели в нём учителя жизни. Одни восхищались его мудростью, другие цитировали строки на лекциях, в блогах, в интернете, на своих социальных аккаунтах. Никто из них не знал, или даже не догадывались, что каждая фраза была вырвана кровью и потом, и что счастья это не принесло.

Он поднял глаза к окну, а за окном пасмурно, «скоро пойдёт дождь», подумал писатель. На улице мимо промчался мотоцикл, гулко отдаваясь в груди. Генри на миг зажмурился, словно от боли. Байкеры напоминали ему о Свободе, которой он никогда не знал.

Генри вновь погрузился в свои мысли, уставив взгляд куда-то в пустоту.

Повседневное утро в муравейнике никогда не бывает идеальным. Оно такое же грязное и мутное, серое и безвольное, как и наши души. Как и наши сердца, переполненные болью и страданием из вечности в вечность. Дотошные стоны будильника в 7 утра не заставляют меня бодрствовать и радоваться мнимым прелестям жизни. Разве что, утренний кофе преподнесет мне серотонин на блюдечке, который я буду медленно тянуть из кружки, потому что, - «кто с утра пьёт холодный кофе?»

Генри отвёл взгляд от пустоты и отпил из своей кружки тёплого чёрного кофе. Сделав глоток, писатель вновь вернулся к тексту своей книги.

«Законы Морали», - книга уже жила своей жизнью, оторвавшись от автора, и постепенно обрастая интерпретациями, чужими смыслами, замысловатыми афоризмами, эпиграфами, постулатами и т.д.

Генри писал данный роман с чистой душой, так, как никогда не писал прежде. Он знал, какие скелеты хранит главный герой его романа, и знал, что сам Генри не похоронил ни одного скелета в своём шкафу. Он лишь приучился пить кофе по утрам, чтобы не слышать, как те скрепят костями в темноте его памяти. К слову, кофе был уже не таким тёплым, как несколько минут назад. Кофе постепенно остывал, но Генри этого не замечал. Взгляд его по-прежнему был прикован к экрану, а мысли текли где-то между строчками и пустотой окна.

«Жизнь – странная штука. Она начинается с обещания обрести счастья, а заканчивается обычно поисками некоего смысла, и между ними, лишь иллюзия.»

Он думал о том, что каждый человек живёт с собственным шкафом, где прячутся скелеты и со своими тараканами в голове. У одной группы людей, они маленькие и почти незаметные, у другой группы – огромные, гремящие костями при каждом шаге, словно боль, отдающая в сердце. Свой собственный шкаф Генри пытался замуровать словами, но чем больше он писал и размышлял, тем громче скрипели двери шкафа. И всё же были вещи, которые казались ему выше вины и боли, и это – любовь.

«Любовь.»

«Любовь – это самое прекрасное, что есть на этом свете, ну и вино, тоже, кстати.»

«Любовь – это не награда и не спасение, - писал Генри в заметках, - любовь – это испытание. Она не приходит к тем, кто готов, она приходит к тем, кто беззащитен. И потому она всегда приносит боль, но, может быть, именно в этой боли и рождается истина. Открываются глаза, проявляется новая правда, новое дыхание, новые силы и осознание того, что что-то происходит не так и это срочно нужно менять.»

Генри понимал, что никогда не сможет испытать простую радость семьи, тепла, детского смеха. Его любовь умерла очень давно, когда еще писатель был так молод, чтобы любить, но слишком стар для своих мыслей. Его любовь умерла вместе с той женщиной и ребёнком, которых он забрал из мира. И теперь ему оставалось лишь наблюдать, как другие строят свою жизнь. Жизнь и семейную идиллию, а он, пишет о чужом счастье.

Ему казалось в моменте, что сама судьба выбрала его для этой роли: не мужа, не отца, а писателя, который будет вечно копаться в чужой боли, чтобы дарить другим иллюзию катарсиса. И это не психологический феномен «синдром героя», вовсе нет. Это боль и осознание того, что человек в действительности может сделать этот мир лучше, на маленькую толику, но лучше.

И всё же в это воскресное утро он надеялся, что может быть, где-то есть ответ. В философии, в Библии, в словах, в любви, даже если не для него самого, а для читателей.

Внезапно дверь кофейни открылась, колокольчики застучали, и холодный, утренний осенний воздух ворвался внутрь вместе со смехом. Вошла молодая семья: высокий мужчина с небрежно накинутым пальто, женщина с каштановыми волосами и ярко голубыми глазами и мальчик лет семи, жадно оглядывающий витрину с пирожными и сладостями.