Один день на сто миров

Глава 3 Роскошь и нищета

«Чем дальше мы проникали в этот Уайтчепел, тем больше у нас сжималось сердце. Это вообще был Лондон? Ни в России, ни в худших трущобах Нью-Йорка мы не могли видеть такую нищету, как в Лондоне 1880-х»

Джейкоб Адлер

Город задыхался.

Туман, густой и черный от угольного дыма, оседал в легких рабочих, превращая каждый вдох в хрип. Улицы Уайтчепела, лабиринты «великого прогресса», были узкими, липкими от грязи и нечистот. Они засасывали, как трясина, не давая выбраться. На этих улицах, на этих переулках, жизнь стоила дешевле ночлега. Дешевле пенни.

Люди умирали тихо. Никто больше не кричал.

В переулке у Брик-Лейн семилетний мальчик исчезал в черной пасти трубы, скребя щеткой по закопченному кирпичу. Сажа забивала его легкие, губы синели, лицо покрывалась угольной пылью. Через год его место займет другой такой же мальчишка. А пока он отхаркивался кровью, и никто не слышал, как ночью его тело вынесли в подворотню, где крысы сгрызли его плоть.

Мужчина прошел мимо каморки на Флауэр-энд-стрит. В запотевшем желтом стекле мелькнул силуэт — костлявая от голода женщина душила мокрой тряпкой новорожденного. Тряпка пропиталась слезами. Ее дети молча наблюдали и ждали, когда ребенок перестанет дергаться, чтобы выбросить маленькое тельце в Темзу. Утром его найдут в реке — синим, раздутым, — но никто не придаст этому значения. Вновь тело бросят в воду.

На фабрике в Докленде рабочий рухнул под тяжестью телеги с углем. Кровь хлынула изо рта, смешалась с грязью и пылью. Товарищи пытались поднять телегу, но не смогли.
— Уберите эту никчемную падаль! — крикнул надсмотрщик. Вскоре производство продолжилось.

Мужчина умер.

В ночлежках — вонь немытых тел, мочи, гниющей соломы. Ребенок лежал возле матери, глядя в окно. Там на улице, у стены, сидели другие дети, те, кому не хватило денег. Они кашляли, захлебываясь чахоткой и другими болезнями. Мимо этих детей прошел мужчина, споткнулся и рухнул, выплеснув на мостовую лужу крови. Никто не обратил внимания.

А по ночам выходил хищник.

Газовые фонари мерцали, как души замученных им жертв. Офицеры сбивались в кучки, преследуя неуловимый силуэт, таявший в свете фонарей. Полицейские свистели, кричали… но он исчезал в смоге.

Пьяницы у кабака переглянулись, наблюдая, как пробежал очередной страж порядка.
— Это доктор… Хирург.
— Еврей, точно еврей, — прошептал другой.
— Призрак… или вампир, — пробормотал третий.

Хозяин кабака молча слушал.
— Не англичанин, — наконец сказал он. — На такие зверства способны только мигранты. Или духи.

Женщина и несколько мужчин стояли у полицейских и журналистов.
— Он был рыжий… низенький… скрылся в темноте. — говорила женщина свидетель.

Офицер, не отходя далеко, выслушивал уже другого свидетеля.

— Он был с усами, пухлый, с черными волосами…

Другой мужчина воскликнул: «Лгут! Он был красив, в цилиндре и с тростью!»

Офицер записывал показания, а свидетели ссорились. Все ждали одного — нового удара…

Раздался пронзительный свисток на одной из улиц. Офицеры ринулись туда, открыли двери и обнаружили труп дома у одной проститутки. Это была пятая по счету жертва.

Полиция немедленно начала отгонять зевак и журналистов. Один из репортеров скрылся в темном переулке от людских глаз и, медленным, кривым почерком, красными чернилами написал: «Наша игра великолепна, офицеры, мне нравится. Я буду и дальше ловить и потрошить всех шлюх, которые попадутся мне на глаза.
С любовью, ваш Джек Потрошитель.»

Журналист провел пальцами по письму, капнул собственной кровью и гордым шагом направился к месту преступления. Аккуратно швырнув письмо под ноги одного из офицеров, тот поднял, прочитал и забрал как улику с собой.

Журналист улыбнулся, но вскоре его схватила за руку девушка и увела от посторонних глаз в темный переулок.

— Зачем ты это сделал? — спросила она с удивлением и страхом в голосе. — Зачем путаешь полицию?

— Заткнись! Я делаю свою работу. Здесь разгорается интересное дело, а маньяк играет с полицией, и я с моим издателем заработаем на этом.

— Из-за твоих действий уже умерли…

— Кому дело до этих шлюх! — резко прервал её слова мужчина.

— Кому, кто сейчас бегает за этим убийцей! — крикнула она.

Женщина дала ему пощечину, а он ударил её рукой, женщина рухнула на землю, а мужчина махнул рукой и ушел.

За этой сценой, из маленького окна, наблюдала проститутка. Она медленно покачивалась, смотрела и ругалась взглядом на того журналиста. Проститутка была исхудавшей и уставшей: каштановые волосы спадали на плечи и спину, а серые глаза слегка блестели в свете свечи.

— Эмили, — говорила девушка, вытирая слезы, — Мэри убили, Келли убили, понимаешь… Она же была не такой. Я видела её тело дома…
Рука девушки задрожала, и она, будто в трансе, начала рассказывать: «Ноги раздвинуты, живот вскрыт, кишки наружу, волосы и лицо разорваны… Всё ниже таза он разорвал, а сердце… Офицеры сказали, что он вырезал сердце.»

— Тише, Рина, тише… — сказала Эмили, подбежав к подруге, обняла её, укачивая из стороны в сторону, нежно гладила по голове и спине.

— Что нам делать… Я не могу не работать, у меня сын, ребенок… Он остался единственным…

— Муж?

— Он погиб на заводе, его раздавила телега с углем, сегодня утром.

Эмили, услышав слова подруги, тихо сказала:

— Мой первый сын погиб, когда вычищал трубу у одного дома. Задохнулся сказали.

Эмили поглаживала Рину, а та обняла подругу. Они медленно покачивались из стороны в сторону, тихо плача.

— Нам нужно идти на работу, как ни в чем не бывало, и улыбаться. Рина, всё будет хорошо.

В Сити, в одном из полицейских штабов, командир нежно потягивался на стуле, издавая характерный треск древесины. Он улыбнулся и внимательно смотрел в окна, улавливая взглядом желтые точки патрулирующих Лондон улиц.