Один день в октябре

Глава 3

Магдайлер

Оглушительный хлопок будильника врезался в сознание, как нож. Я застыл, ожидая, что вот сейчас реальность дрогнет и я окажусь в своем измерении, среди безмолвия и звездной пыли. Но ничего не изменилось. Я по-прежнему лежал в постели, ощущая под спиной мягкий матрас и тяжесть одеяла. За окном заунывно шелестели те же самые осенние листья, окрашенные в тот же самый болезненно-яркий золотой цвет.

- Что… почему ты все еще здесь?! – в голосе Виталины соединились растерянность и паника.

- Не знаю, – ответил я, поднимаясь с кровати и чувствуя, как знакомые мышцы послушно напрягаются. – Со мной это впервые за многие века. Это не просто ошибка сосуда. Это ошибка в самой ткани дня. Где-то мы совершили роковой поступок или, напротив, не совершили нужного.

Я подошел к окну и посмотрел на улицу. Мир был точной копией вчерашнего. К дому подъезжала машина с дядей Мишей, чтобы отвезти Артема в школу. Когда она остановилась под декоративным кленом, развесившим свои ветви над стоянкой для автомобиля, на водительское окно спикировал яркий лист ровно посередине, как и вчера. Петля времени была безупречной и оттого еще более жуткой.

- Мы попали в петлю времени. Значит, нужно ее разорвать, – заключил я. – Прожить этот день иначе. Не подчиняясь твоим шаблонам. Позволь мне действовать так, как я считаю нужным. Я видел сотни человеческих судеб и могу…

- Нет! – ее мысленный возглас был резким и полным непоколебимой воли. – Это мое тело и моя жизнь! Я не позволю тебе все в ней сломать и натворить бед. Мы будем делать так, как я скажу.

- Вчерашняя стратегия привела нас сюда, – мягко напомнил я, отправившись готовить завтрак.

- Вчера мы просто прожили день. Сегодня мы будем… добрее. Мягче. Я буду уступчивее с Сергеем, не стану спорить с матерью, улыбнусь Алексею. Может быть, тогда все наладится.

Меня охватило странное чувство – смесь восхищения ее наивной верой в то, что доброта способна растопить лед, и раздражения от ее слепоты. Она не видела, что ее мир был выстроен не на взаимности, а на силе и слабости.

- Как пожелаешь, – мысленно вздохнул я. – Я всего лишь пассажир.

Началось все с Алексея. Он подкатил к столу с той же сладковатой улыбкой и той же папкой с «исправлениями».

- Улыбнись и возьми, – скомандовала Виталина.

Я потянулся за бумагой и изобразил на своем лице нечто, что, как мне казалось, должно было сойтись за умиротворенную улыбку. Алексей замер на мгновение, его глаза сузились, изучая меня. Затем его ухмылка стала еще шире, еще самоувереннее.

- Рад, что мы поняли друг друга, Виталина, – сказал он с оттенком покровительства и удалился с видом хозяина положения.

«Он пользуется твоей слабостью», – констатировал я вчера. Сегодня он не просто пользовался – он утверждался в ней, как в незыблемом законе.

Затем зазвонил телефон. Мать. Я приготовился к потоку упреков.

- Соглашайся со всем, – прошептала Виталина. – Скажи «да, мама», «конечно, мама».

Я поднес трубку к уху. Голос женщины, как и вчера, обрушился на меня градом критики.

Я вставлял подобострастные «конечно» и «ты права», чувствуя, как по телу ползут мурашки от унижения. И тут произошло нечто новое.

Вместо того чтобы насытиться, мать Виталины, почувствовав полную капитуляцию, лишь ужесточила натиск.

Она не просто критиковала, она начала давать новые, еще более абсурдные поручения – немедленно перевезти Артема в другую школу, настоять, чтобы Сергей купил дачу, о которой она мечтала. Ее голос звенел торжествующей жестокостью.

- Она воспринимает твою уступчивость не как жест доброй воли, а как признание ее полной правоты, – заметил я, кладя трубку с трясущимися от сдерживаемой ярости руками.

- Она просто хочет как лучше! – отчаянно парировала Виталина, но я чувствовал, что и ее вера в этот тезис пошатнулась.

Вечером мы снова стояли у машины дяди Миши. Артем выпрыгнул, сияя, с бумажным корабликом – таким же, как вчера.

- Замечательный кораблик, – похвалил я как можно радостнее.

- Спроси его про школу, – сказала Виталина, пытаясь ухватиться за эту соломинку нормальности.

- Как прошел твой день в школе, сынок? – спросил я ее голосом, стараясь сделать его как можно более ласковым.

Артем посмотрел на меня с легким недоумением, словно ждал другого вопроса. Его взгляд скользнул по моему лицу, изучающе и пристально.

- Нормально, – пробормотал он и, помолчав, добавил: – Мам, ты какая-то странная. Не такая, как обычно… Что с тобой?

Его вопрос повис в воздухе, простой и безжалостный, как удар хлыста. Он заметил подмену. Не конкретных действий, а самой сути. И ему это было непривычно и, возможно, даже неприятно. Дядя Миша, стоявший рядом, отвел взгляд, и в его глазах я прочел то же понимание: неестественная уступчивость была лишь иной маской страха.

Дома нас ждал Сергей. Я, следуя инструкциям, встретил его безмолвной улыбкой и готовностью услужить. Я молча соглашался со всеми его претензиями, кивал, готовил ужин, который он велел. И чем податливее я становился, тем требовательнее и холоднее звучал его голос.

Он не успокаивался – он раздувался от собственной значимости, как пиявка, напившаяся крови. Он уже не просто о чем-то вещал, он отдавал приказы, его раздражение перерастало в презрительное высокомерие.

- Он разговаривает с тобой, как с прислугой, – мысленно констатировал я, наблюдая, как он, развалясь в кресле, диктует новые условия развода.

Виталина молчала. Я чувствовал, как ее надежда тает, сменяясь горьким осознанием. Ее стратегия «добра и уступчивости» привела к тому, что тюремные стены ее жизни не рухнули, а лишь сомкнулись плотнее.

Я лег в постель, ощущая не физическую усталость, а тяжелое, свинцовое бремя поражения. Тело Виталины было расслаблено, но ее душа, прижатая к стенке собственного бессилия, металась в отчаянии.