Один из многих

Глава 1.

Глава 1.

Тревога… Это чувство, неприятно скребущее, давящее в груди и мешающее нормально думать и существовать, испытывал в то время, пожалуй, практически каждый, кто интересовался окружающей жизнью. Все ощущали приближение скорой войны, но мало кто действительно в это верил. Была абсолютная уверенность в мощи и несокрушимости Красной рабоче-крестьянской армии. О том, что где-то там на западе у наших границ сконцентрировано огромное количество военной техники и солдат люди слышали из газет и по радио, но это все было где-то там, в далёкой Европе. В то время у людей вообще было смутное представление о размерах государства, границах, расстояниях, которые разделяют города и страны, многие попросту ни разу в жизни не выезжали за пределы деревни, колхоза, ну в лучшем случае районного центра. Народ верил, что наше руководство во главе с товарищем Сталиным не допустит войны на территории нашего государства, а то, что происходило в далёкой Европе не особенно касалось простых крестьян и рабочих, с утра до вечера занятых коллективным трудом и бытовыми заботами. Вот-вот должно было наступить лето, светило яркое веселое солнце, которое своим теплом прогревало мокрые от утренней росы растения и крыши домов, детвора с первыми лучами уже гоняла по улицам в казаки-разбойники, взрослые бодрой походкой шли в поля работать… Но эта тревога…. Она беспрестанно напоминала о себе сосущим чувством под ложечкой.

- Гитлер – он же не дурак! Ну не совсем шальной! Кто же воюет на два фронта…. Не-е, милый, Англия и Советы ему не по зубам. Обломает… - запомнились мне слова, которые как-то сказал мой дядя Артем, среди своих дядя Лёня, сидя на лавочке возле дома, попыхивая самокруткой, испуская едкий синий табачный дым - ой и обломает он об нас клыки.

Дядя Лёня был хоть мужик и из простых, но страсть какой начитанный, поглощал в себя все что попадалось под руку – газеты, книги, журналы, к тому же он успел повоевать в русско-финской войне, был ранен где-то на Карельском перешейке и поэтому слова его ни у кого из наших не вызывали сомнения, раз дядя Лёня сказал, значит так и будет. Так вот сельский люд и жил, стараясь не прислушиваться к тревожным известиям, а поглощённый своими мелкими, но такими жизненно важными проблемами: накормить семью, вовремя засеять поля, посадить свой огородик, вырастить какую-никакую скотину и возможно съездить в райцентр продать излишки мяса и молока, да прикупить себе и детям каких-то безделушек и сладостей.

-

Шел май 1941 года… Я, Смелов Алексей Алексеевич выпускник Ярославского педагогического университета вернулся с свое родное село Покровка с твердым намерением устроится учителем младших классов в местную школу. Село наше было достаточно крупное – до ста дворов, домики стояли плотно друг к другу – по-новому, разделенные невысокими изгородями, за которыми располагались небольшие собственные огородики. В них, задрав по колено подол, копошились в грядках женщины и бабки, да в свободное от работы время лопатили землю мужики. Это было забытое удовольствие возделывать свой урожай, еще несколько лет назад местные жители себе такого позволить просто не могли, жёсткая, на первых порах коллективизация, запрещала эту простую человеческую потребность, выживали на выделяемые от колхоза продукты, и то при условии, что трудодней достаточно, а так попросту голодали. Сейчас же жизнь в селе понемногу налаживалась, люди стали наедаться, все чаще улыбаться.

В центре располагалась площадь с новеньким клубом, сверкающим на солнце свежей штукатуркой. Внутри находился зал, где проводились собрания, выступали местные и приезжие коллективы и, конечно, привозили и крутили редкие кинокартины. В такие дни неизменно сельские улицы пустели, а зал битком наполнялся сидящими не только на сиденьях, но и на ступенях людьми с разинутыми ртами и широко раскрытыми глазами, хоть ненадолго забывшимися от своих забот и погрузившимися в чудесный мир кинематографа. Здесь же располагались сельсовет и правление колхоза, занимавшие верхний этаж здания, которое ведало организационными делами артели во главе с председателем Петуховым Павлом Павловичем, занимавшим эту должность второй срок подряд и пользовавшимся в Покровке безграничным уважением и любовью всего народа. Здесь же на площади располагалась и почта – изначально небольшое здание с одним почтальоном, а со временем обросшее пристройками и ещё тремя сотрудниками. Здесь всегда толпился народ, отправляли или принимали письма, посылки, бандероли, диктовали телеграммы, да и просто беседовали, подперев мозолистые руки в бока, обсуждали последние новости, слухи, в общем «точили лясы» - одно из любимейших занятий крестьян.

Имелась в Покровке и церковь со своим старинным кладбищем. Церквушка была запущенная, обветшалая, один купол у нее отсутствовал, на двух других практически не осталось позолоты, стены пестрели обломками красного кирпича и остатками штукатурки, но при этом она все равно монументально выделялась на фоне маленьких хаток и изб. Церковь практически не работала, изредка здесь проводились службы, крестили детей, исповедовались отцу Ферафонту - старику-смотрителю. Жители, даже рьяно верующие люди, побаивались ещё жгучего проявления веры в Бога, свежи были воспоминания о религиозных гонениях православного народа большевиками. Вот и угасала она в отличии от разраставшегося и преображавшегося села, выполняя, в основном, роль колхозного склада. Для служб было выделено лишь одно переднее помещение, куда захаживали редкие молящиеся, да просители. Оживала она лишь по воскресеньям да в церковные праздники, кои народ не забывал, даже под запретом и чтил традиции своих предков. А вот кладбище наоборот было ухоженное, сельчане следили за могилами своих почивших родственников.

Покровку на три равные части делили две основные улицы, вдоль которых зеленели насаждения кустов и небольших деревьев, придававших им одновременно серьезный и уютный вид. Вдоль этих пыльных улочек вечерами любила ходить местная молодежь с песнями под гармошку или семиструнку. По одной из этих улочек бодрой походкой направлялся я в отчий дом, держа в каждой руке по старому деревянному чемодану. На мне была просторная голубая рубаха, расстёгнутая до груди, заправленная в темные широченные модные подвёрнутые брюки и коричневые пыльные ботинки. На голове красовалась кепка-лондонка с пуговицей на макушке, закинутая на затылок, а на одном из чемоданов висел коверкотовый пиджак с широкими отворотами. В общем весь мой внешний вид издали кричал о том, что я два года прожил в городе, что я студент-выпускник, потративший последние деньги на модную одежду. Хоть по характеру я и был достаточно скромен, все же не удержался и на последнюю стипендию прикупил на базаре новенькую одёжку, хотелось покрасоваться перед родителями и соседями. К сожалению, от станции до дому мне не повстречался ни один знакомый и я так и не козырнул своими обновами.