Один раз не считается. Сборник

Между этажами

С Романом Ланским мы жили на одной лестничной клетке — если можно так назвать этаж в доме, где на площадке всего две двери, консьерж помнит тебя по имени, а лифт пахнет деньгами и свежими лилиями.

Я въехала полгода назад. Квартиру мне купил папа — я не делаю вид, что заработала её сама, я не из тех девочек, которым нужно казаться.

Роман, судя по всему, свою заработал: сорок с небольшим, костюмы, которые сидят как влитые, и то фирменное спокойствие мужчин, у которых очень много всего и которым не надо это доказывать.

Мы не дружили. Мы… обменивались любезностями. Очень специфическими.

— Опять в спортзал в одиннадцать вечера? — сказал он как-то в лифте, оглядев мой прикид. — Или это то, что теперь называется «на дело»?

— А вы всегда комментируете чужие лосины, или мне повезло особенно? — ответила я, не поднимая глаз от телефона.

— Только когда они кричат о том, что человеку скучно.

— О, мне не скучно, Роман Андреевич. — Я наконец на него посмотрела. — Мне просто не с кем.

Двери открылись. Он вышел первым, бросив через плечо:

— Печально. Такой рот пропадает.

И ушёл, а я осталась стоять, не поняв, что сейчас было — оскорбление или что-то совсем другое.

За полгода таких «любезностей» набралось на небольшую войну. Он находил, чем меня поддеть, я находила, чем ответить, и мы оба — я теперь это понимаю — получали от этого куда больше удовольствия, чем показывали.

Про мой рот он, кстати, вспоминал не раз. Я списывала на то, что я и правда много и дерзко говорю. Оказалось — не только на это.

***

В тот вечер мы вошли в лифт вдвоём.

Я — с пакетами, он — с портфелем и телефоном у уха. Договорил, убрал трубку. Двери закрылись. Кабина плавно поехала вверх — наш этаж почти последний, ехать долго.

И между двенадцатым и тринадцатым лифт мягко, без рывка, встал. Свет мигнул и вернулся. Табло замерло, показывая пустоту между цифрами.

— Прекрасно, — сказала я. — Только этого не хватало.

Я потянулась к аварийной кнопке. Его рука накрыла мою — не грубо, спокойно — и отвела в сторону.

— Не спеши, — сказал он.

Я посмотрела на него. Он был абсолютно расслаблен. Не как человек, который застрял в лифте. Как человек, который ровно там, где хотел оказаться.

— Вы… — начала я.

— Пятнадцать минут, — сказал он, глянув на часы. Спокойно. — Потом сервис перезапустит кабину. Пятнадцать минут, за которые нас никто не побеспокоит.

До меня начало доходить. Медленно, тепло, вниз по позвоночнику.

— Вы подстроили, — сказала я. Не вопрос.

— Я? — Он приподнял бровь. — Я всего лишь сосед, попавший в неприятную ситуацию. — Пауза. — Как и ты.

Я должна была возмутиться. Наверное. Вместо этого я почувствовала, как у меня пересохло во рту, и как чертовски мне это не безразлично.

***

— И зачем же вам эти пятнадцать минут, Роман Андреевич? — спросила я, прислонившись к хромированной стенке. Голос я держала дерзким. Держался он плохо.

— Затем, — сказал он, делая шаг ко мне, — что полгода я слушаю этот твой рот. Каждый раз, когда двери открываются, ты обязательно должна оставить за собой последнее слово. — Ещё шаг. Кабина маленькая, отступать некуда, за спиной холодный металл. — И полгода я думаю только об одном: чем бы его занять.

— Смело, — выдохнула я, хотя внутри всё дрожало. — А если я закричу?

— Кричи. — Он был уже совсем близко, я чувствовала его одеколон, дорогой и тёмный. — Только вот, — он кивнул на угол под потолком, где мигал крошечный огонёк, — камеру я на этот лифт отключил ровно на пятнадцать минут. Так что кричать можно. Никто не увидит. И, — он наклонился к самому моему уху, — никто не услышит.

Он всё продумал. Каждую деталь. И то, что меня должно было напугать, вместо этого прошило меня жаром до кончиков пальцев, потому что впервые за полгода этот невозмутимый, застёгнутый на все пуговицы человек показал, чего именно он хотел всё это время. Меня. Так сильно, что подстроил целую сцену.

— Вы очень самоуверенны, — сказала я, задирая подбородок. — С чего вы взяли, что я вообще…

— С того, — перебил он, — как ты сейчас на меня смотришь. — Его палец поднялся к моим губам, обвёл нижнюю, медленно. — Ты полгода дразнила меня этим ртом, Кристина. Каждым словом. — Голос упал. — Пришло время им ответить за всё сказанное.

Я могла оттолкнуть его. Кнопка была в полуметре. Одно движение — и через минуту приехал бы сервис.

Я не двинулась к кнопке.

— Пятнадцать минут, говорите, — сказала я вместо этого и, не отводя взгляда, медленно провела языком по его пальцу, всё ещё лежащему на моих губах. Увидела, как у него потемнели глаза, как дрогнул этот его хвалёный контроль. Приятно. Наконец-то дрогнул не мой. — Тогда не тратьте их на разговоры.

Он выдохнул — резко, будто держал этот выдох полгода. Его рука зарылась мне в волосы, на затылке, властно, и я поняла, что дерзить словами я больше не буду. У моего рта появилось другое, куда более интересное занятие.

— Умница, — сказал он тихо. — Наконец-то молчишь.

И мягко, но неотвратимо надавил, опуская меня вниз, спиной по холодному хрому, на колени, туда, где ему хотелось меня видеть все эти полгода.

***

Колени встретили пол так же плавно, как его рука встретила мой затылок. Не грубо, но с весом, который не оставлял сомнений, кто здесь ведёт.

Пятнадцать минут. Табло в углу моего зрения застыло на пустом месте, как таймер, отсчитывающий не секунды, а слои моего контроля.

— Так лучше, — его голос был низким, ровным, но я услышала в нём хрипотцу, которую он не смог скрыть. — Наконец-то нашёл тебе применение.

Я подняла на него глаза. В тусклом свете аварийки его лицо казалось высеченным из камня, но глаза горели.

Он смотрел на меня так, будто я была последним куском пазла, который он полгода не мог вставить на место. И вот он вставил.

Его большой палец снова коснулся моей губы, но на этот раз не обвёл, а вошёл. Медленно. Я обвила его языком, вбирая его вкус, его одеколон, его власть.