Одиннадцатый

厂入丹乃丹⠀1

Разномастная лесная гряда была столь велика и обширна, что с высоты птичьего полета ей не было видно конца. Она неслась куда-то вдаль, окутанная солнечными прогалами и теневыми петлями, бурлила жизнью самых разнообразных существ. Наполненная какофонией смутных звуков, заполненная симфонией сладкого щебетания птиц и пугающих неожиданных шорохов, она изящно извивалась, рисуя на земле витиеватые узоры из величественных деревьев и цветущих кустов. Шум и гам, царящие в этом прекрасном хаосе, не прекращались ни на секунду, разносились на сотни миль вокруг, звучали громогласно и беспрерывно… Однако в самой глубине леса, среди цветущих зарослей, на просторной поляне царила благоговейная тишина.

Словно любимое дитя, заключенное в объятия заботливой матери-природы, это место пряталось от взглядов посторонних. Даже звери избегали его, будто боясь нарушить гармонию и умиротворение, поселившиеся здесь. Лучи солнца, пробиваясь сквозь кружево листвы, танцевали на траве, превращая её в живой золотой ковер. Воздух, напоённый ароматами развесистых лиан и свежей зелени, трепетал от шёпота ветра, ласкающего верхушки деревьев. Каждая травинка, каждый листок, живя в своих неторопливых покачиваниях, словно нашёптывали древние тайны, сокрытые вечным круговоротом сансары.

Но даже тишина бывает обманчива.

Посреди поляны стоял мужчина, атлетичный и статный, облачённый в чёрный наряд. Лёгкий, как дуновение ветра, он не сковывал движений, позволяя слиться с окружающим миром. Каждый шов, каждая складка ткани были воплощением безупречности. Полотно, словно живое, поглощало свет, растворяло владельца в полумраке, делая его незримым для чужих глаз. На груди был вышит едва уловимый узор, напоминающий лицо, составленное из сотен женских ликов – символ принадлежности к Храму Многоликой Богини. Рукава, узкие и облегающие, скрывали лезвия, готовые в любой миг вырваться наружу. Пояс, туго стянутый, подчёркивал стройность фигуры, а капюшон, низко опущенный на лицо, скрывал взгляд, холодный и безжизненный. Серые глаза, словно зеркала, отражали бездну невысказанных мыслей и пережитых испытаний. Каждая черта его лица, каждая линия была чеканной, резкой, строгой, а ото лба до середины щеки тянулся шрам, рассекающий левый глаз. Его шероховатые линии, впившись в мужественное лицо, изуродовали левую сторону своими безобразно глубокими бороздами.

Ветер нервно заколыхал листву.

Взгляд серых глаз упал на деревья позади.

Мужчина опустил голову и взглянул на землю под ногами.

Мельчайшие камешки уже дрожали, выплясывая дикие танцы от нарастающей вибрации. Неразборчивый гул становился всё громче и начинал давить на уши.

Он вновь обернулся, вдумчиво вгляделся в окружение и, чуть отведя левую руку в сторону, уверенно произнес:

– Хомисида.

Из тени, что всё это время пряталась за его спиной, появился фамильяр.

Это существо походило на гарпию, но его облик был куда более устрашающим: всё его тело излучало фиолетовый свет. Жесткие перья, подобные острым кинжалам, сверкали, как обломки грязного стекла. Изогнутые мощные когти пугали своими размерами, а клюв походил на орудие пыток. Маленькие глазки напоминали бусины, что поблескивали меж перьев, но лишь один из этих глаз видел, второй был бел и полностью слеп.

– Ко мне.

Услышав команду, фамильяр сделал петлю в воздухе и приземлился своей тяжелой тушей на предплечье хозяина, со всего маху вонзившись в него когтями и проткнув до крови.

Но тот, кажется, и не заметил этого.

Хомисида внимательно всмотрелся своим единственным зрячим глазом в глаза хозяина, а мужчина холодно поглядел в ответ.

– Врата. – Вновь раздалась тихая уверенная команда, и воздух вокруг затрепетал от силы, наполнившей его.

Левый глаз мужчины внезапно почернел, утратив человеческое очертание. Даже солнечный отблеск в нем, казавшийся вечным, потерялся неожиданно и пугающе быстро.

Частицы тьмы, рожденные в глубинах души, устремились по его венам, сплетаясь в изысканный узор, подобный паутине, сотканной из самой сущности мрака. Они, словно живительные токи, потекли сквозь вены и артерии, неторопливо собираясь в единое целое под ребрами, а затем, подобно стеблям цветов, пробивающимся сквозь окаменевшую землю, понеслись вверх и вырвались из бездонного черного глаза.

Медленно, словно в танце, нити потянулись к фамильяру.

Тот, внимательно наблюдая за происходящим, тихо зашипел, и такие же мрачные стебли вырвались из его ока, устремившись на призыв хозяина.

Извиваясь и переплетаясь на пути к долгожданному слиянию, они соединились в однородные потоки, и поляну поглотила непроглядная тьма. Каждый шорох, каждое движение теперь казалось слышным в этом зловещем мраке. Всеобъемлющее безмолвие наполнило пространство, словно плотное покрывало, укрывающее происходящее от пристальных взглядов. Словно вселенская пустота, она окружила хозяина и его фамильяра, став тонкой гранью между этим миром и чем-то гораздо более древним, ожидающим своего часа.

В гранях расползающейся черноты начали проявляться тени, формирующие смутные силуэты. Они возникали, высвечивая таинственные очертания невидимых страхов и забытых желаний, которые отделялись от своего создателя, обретая собственную сущность. Появлялись и растворялись, как сны, крадущиеся в моменты между бодрствованием и забвением.