Одиннадцатый час: Цена Жизни

Мир чужими глазами

Люди, жившие в этом городе, не умели отдыхать: они безостановочно строили планы на вечер, отпуск или жизнь, но в погоне за этим «потом» совсем не успевали жить. Выверяли всё до мелочей, но упускали суть.

Москва умело очаровывала на нее смотрящих. Ее жители, замечая непригодность города и сталкиваясь с серой слякотью на каждом повороте, всячески старались внести яркие и цепляющие взгляд элементы, чтобы иметь возможность отвлечься от тоски бесконечно повторяющихся будней, круглосуточной суматохи и верениц одинаковых лиц: они красили волосы, забивали тела татуировками и рядились в броские наряды, и оттого походили друг на друга ещё сильнее.

- Эй, - задумчивую тишину тесной задымлённой комнаты нарушил мужской голос. Он эхом отдался от запачканных стен, потянулся к низкому потолку и стих, уступая место общему недовольству людей, искавших

Йонас, отвлечённый от беспокойных размышлений, обернулся на возглас, не совсем уверенный, что окликнули именно его. Его движение повторили все, кто сидел в курилке в обеденный перерыв – тройка сотрудников оперативного отдела и кто-то из коллег-менталистов. – Мильвид, ты чего гасишься? Я тебе писал вчера вечером. Не затягивай с обратной связью, нам бы цифры подбить.

Мужчина, сбрасывая пепел с тлеющей сигареты, разблокировал телефон и вновь вздохнул: сообщение и впрямь было – без приветствия и прощания, без банального «как дела?» – к такому Йонас не привык. Не привык он и к тому, что после работы и в любое другое время должен был отвечать на бесконечные вопросы, и смертельно устал говорить это каждому и натыкаться на стену непонимания. Некоторые не стеснялись крутить пальцем у виска.

Йонасу было с чем сравнить, - с мерным течением жизни в родной стране, - и свой перевод в московский офис он называл не иначе, как ссылкой, страшно обижался на руководство и не понимал, чем заслужил такое отношение. Не было ни дня, чтобы он не спрашивал самого себя: почему же я?

Наблюдение за никогда не спящим городом для Мильвида стало чем-то вроде ритуала, обозначающим начало и завершение рабочего дня, когда груз ответственности на его плечах ощущался не так остро, нежели в стенах душного кабинета, отрезанного от жизни узким окном, выходящим на шумную трассу. За дверью его вотчины начинались бесконечные письма, непрекращающийся поток звонков, смысла в которых было ничтожно мало: те вопросы, которые зачастую обсуждались, можно было бы преподнести руководству в виде отчёта.

Йонас понимал, что быть винтиком в сложной системе отлаженного механизма - почетное дело. Кажется, еще несколько месяцев назад маг мечтал именно об этом - об ощущении важности своего участия в процессах целого государства, но теперь один нюанс не давал покоя и щекотал нервы во время обеда, перекуров, перед отходом ко сну: чтобы быть нужным своему народу, ему приходилось работать на благо чужой страны во имя светлой и гордой идеи содружества между странами, что означало быть оторванным от родного дома и видеть лица родных раз в неделю по FaceTime.

Рассуждения о родных краях оборвались так же внезапно, как завладели смятенной душой, под чужим взглядом – острым, как лезвие, и разительно равнодушным, каким учёный мог бы рассматривать очередную крысу, распятую на алтаре науки.

Йонас, точно выведенный из ступора пощёчиной, поднял голову, на короткий миг встретился с тяжелым и неприятным взглядом и в задумчивости свёл к переносице брови, в притаившейся у стены женщине угадывая знакомые черты. Он знал её – чудачку из лаборатории, которую из-за невозможности наладить контакт сторонились даже те сотрудники, кому не было дела ни до научного отдела, запертого на цокольном этаже офиса, ни до неё самой. Валентина уже открыла было рот, точно хотела ему что-то сказать, но Йонас, умело скрывавший охватившее его беспокойство, заговорил первым, пока прочие свидетели безмолвной сцены ждали продолжения: на их памяти это был первый раз, когда Циммерман сама пошла на контакт.

- Йонас Мильвид, а Вы - Валентина Николаевна?

Этого нельзя было сказать, просто глядя со стороны, но Циммерман пришла в замешательство - Йонас ощутил это лишь благодаря отточенному за долгие годы навыку читать чужие «души», и с неудовольствием поймал себя на мысли, что не угадал бы резкого изменения настроения за маской безразличия, не обращаясь к магии. Женщина склонила голову набок, тонко хмурясь, прежде чем обронила сухую горстку слов, глядя куда-то поверх плеча «коллеги».

- Вы заняли мое место.

- Простите? – Мильвид в растерянности огляделся, но так и не понял, чем отличалось место, которое он занимал, от всех прочих. Неловкая пауза затянулась: мужчина не двигался, не в силах угадать причины враждебного – так ему показалось – отношения к себе, Валентина подошла ближе, ожидая, когда Мильвид наконец отступит, а прочие молча наблюдали за развитием событий. В иной раз они, конечно, вмешались бы. Кто-то упрекнул бы наглую коллегу в дерзости, кто-то заступился бы за даму, третьи непременно попросили бы соблюдать порядок и тишину, но сейчас никто не обронил ни слова: то ли не желали портить отношения ни с кем из коллег, то ли хотели посмотреть, чем всё закончится, то ли просто боялись переходить дорогу – и зачем её только пригласили к работе – Циммерман?

- Здесь обычно стою я. Мешаете, - тихий женский голос, тронутый хрипотцой заядлого курильщика – раба привычки – не нёс на себе отпечатка ни злости, ни раздражения – ничего, что говорило бы о недовольстве.

Меланхоличная манера речи, шедшая вразрез с категоричностью слов, сбивала с Йонаса с толку. Он явно ощущал прилив чужого непонимания, отдаленного страха и чего-то, не имевшего названия, что виделось ему развилкой в несколько дорог. Последнее вызывало тревогу уже у него.

Не зная, как поступить, Йонас покорился чужой воле и под тихие смешки коллег удалился прочь, вздрагивая от острого взгляда в спину – безразличного и рассеянного. Череда испытаний, совпадений и сомнений полностью овладели смятённым сознанием и вырвали из реальности, в которой тело его едва не натолкнулось на препятствие на повороте в очередной виток коридора, похожий на все прочие.