Одиннадцатый час: Цена Жизни

На краю Вселенной

- Это всё как-то неправильно, - девичий голос затерялся среди обрывков беспечных разговоров и мажорных нот несмолкающих мелодий. Прохлада летнего вечера ныряла людям под футболки, разбегалась по коже мурашками и щекотала рёбра - подстёгивала набросить на плечи джинсовки и кофты, теплее укутаться и согреться чашкой чая, однако, объятые весельем и буйством красок парка аттракционов, люди никуда не спешили. Катя окинула взглядом блаженных в своём неведении столпившихся у кассы подростков, перекидывавшихся шутками, и остановилась; свежий ветер, сновавший меж каруселей и колыхавший подвязанные воздушные шары, запутался в собранных в хвост локонах; разноцветный свет прожекторов окутал хрупкую фигуру и, размыв черты, подчеркнул силуэт на фоне карусели. Тогда Владу впервые захотелось взять в руки камеру.

- Что неправильно? – Сорокин говорил, как за ним водилось, беззаботно и даже беспечно. В череде обезображенных тревогой будней он являл собой островок спокойствия и лёгкости и удивительным образом походил на этот парк, сложенный из всполохов света, веселья и смеха, и пропитанный знакомым с детства запахом сахарной ваты, смешанным с мягкими лактонными нотами молочных коктейлей – кирпичиков, лежавших в фундаменте мирной жизни.

- Вокруг столько плохого происходит, а мы гуляем, вместо того, чтобы работать. Мне от этого не по себе, люди вокруг умирают, а мы…

- А мы ничего не можем с этим сделать, - завершил предложение Влад, точно знавший, что прозвучать должны именно эти слова: он слышал их несколько раз в день с одними и теми же интонациями, полными бессилия и страха. – Кать, люди умираю каждый день, просто о них не говорят по телеку и статьи не пишут. Оттого, что мы будем сидеть в четырёх стенах и загоняться, пока всё не закончится, лучше никому не станет.

- Если бы мы сейчас занимались работой, дело могло бы завершиться быстрее. Хотя бы на пару дней. Может, мы хоть кого-то спасли бы.

Напряжение, ненадолго отступившее под натиском всеобщего веселья, снова навалилось на плечи сотней невысказанных сомнений. Влад, до того момента соглашавшийся с Катей и сглаживавший углы, тяжело вздохнул и закатил глаза: терпение его подошло к концу, но даже теперь он, от природы оптимистичный и несколько легкомысленный, не привыкший к постоянным сомнениям, не позволил себе повысить голос и высказать всё, что пришло в голову

- А потом появилось бы новое дело, и мы бы снова работали, чтобы быстрее закончить, а потом снова и снова, - Сорокин говорил неторопливо, но голос его дрожал, подогретый разрастающимся в душе раздражением. – А потом выгорание, депрессия и старость. Спасём ещё пару жизней и не проживём свою.

Повисла долгая пауза, пропитанная чувством вины. Катя, школой и академией наученная выполнять любую работу в срок и без ошибок, опустила взгляд, столкнувшись с суровой действительностью: реальность глумилась над её планами, красной пастой пролитой крови перечёркивая верные, на первый взгляд, расчёты и топтала самолюбие. Зародившаяся обида вскипела на ресницах горячими слезами, но девушка только сделала глубокий вдох и прикусила губу в попытке совладать с нахлынувшими чувствами и упрямо не желая признавать неправоту. Влад долго молчал. Он сказал уже слишком много грубого и сейчас хотел нарушиться тишину вдруг потерявшего краски парка.

- До встречи ещё два часа. Пойдём прокатимся на колесе обозрения, - Сорокин сменил тему неловко и топорно, твёрдо для себя решив, что извиняться за ненароком нанесённую обиду не станет – лучше вызовет у Кати улыбку, и это будет лучше всяких слов.

Кабинка медленно поднималась, покачиваясь в такт дыханию ветра, отчего девушка неуютно поёжилась, привалившись плечом к хранящему следы разводов стеклу. Влад говорил, как за ним водилось, много. В воздухе витали рассуждения о сладкой вате, - следовало им съесть розовую или зелёную, и отличались ли они по вкусу? – о большом медвежонке, которого можно было выиграть в тире, и о расписных каруселях, слишком маленьких для запертых во взрослых телах детей, а оставшийся внизу город сбрасывал деловые пиджаки и пестрел огнями фонарей. Контуры высоток терялись густых красках ночи.

- А вон там наш офис, - голос Влада вырвал Катю из раздумий. С улыбкой от уха до уха, с горящими глазами, Сорокин указывал куда-то в западном направлении, в сторону неотличимых друг от друга зданий, и это навевало тёплые воспоминания о детстве: раньше так часто делала мама – подхватывала её, совсем маленькую, на руки и с высоты птичьего полёта показывала, в какой ютился их дворик с горкой и покошенной каруселью, где раскидывались знакомые дорожки парков, а где находилась танцевальная школа.

- Ты даже сейчас будешь работу искать? – подражая чужим интонациям, Катя подавила смешок, и это был первый шаг к тому, чтобы на высоте, с которой людей нельзя было разглядеть в рельефе ландшафта, наконец подумать о себе.

- А чего её искать? Вон она, - отшутился Влад, откинувшись на спинку сидения. В этот момент что-то, - от прозорливого взгляда и острого чутья это не укрылось, - изменилось, и это «что-то» он боялся вспугнуть. Такие моменты всегда оказывались на редкость трусливыми.

Кабинка в последний раз качнулась и отворила двери. Первым выскочил Влад: приземлился он мягко и тут же, развернувшись, подал Кате руку, даже зная, что помощь ей не нужна. Она часто поражалась удивительному сочетанию лёгкости, безалаберности и галантности, ютившемуся за маской остряка, – в отражении серо-зелёных глазах, всклоченной шевелюре и шутовских повадках, - но никогда не задавала вопросов.

- Сошли с небес на землю.

Шутка повисла в воздухе и ещё долго сопровождала двоих по пути до следующего пункта – ларька со сладкой ватой. Пока очередь таяла на глазах, Влад пристально наблюдал, как сахарные нити воздушным облаком окутывают бумажный стержень и делился воспоминаниями о том, что в детстве сладость казалась ему сотканным из паутины осиным гнездом.

- А ещё мне нравилось лепить из неё усы: я говорил, что отращу такие, когда вырасту. И постоянно облизывал пальцы – меня за это сестра отчитывала.