Одиннадцатый час: Цена Жизни

Что их объединяет?

Тонкая и пронзительная, сверлящая висок несмолкающей трелью, мелодия будильника передала эстафету утру – туманному и полупрозрачному, ещё не вдохнувшему едких выхлопов автомобильных труб и не открывшему окон-глаз, пронизавших высотки домов.

Влад со сдавленным стоном, больше всего на свете мечтавший оттянуть минуту пробуждения, поднялся и спустил с кровати ноги; прохлада ламината защекотала пальцы и потянулась к лодыжке, – под клетчатые домашние штаны, - в попытке загнать пробудившегося мальчишку обратно под одеяло. Сонно щурясь от ударившего в глаза света, Сорокин уставился на ненавистные «06:02», насмехающиеся над ним с экрана, сунул ноги в пушистые, с открытыми носками, тапочки и поплёлся в тесную ванную.

Из овального зеркальца, повисшего над пожелтевшей раковиной, на Влада смотрело существо взъерошенное и помятое, с недельной щетиной и залёгшими под глазами желтоватыми кругами – такое, что, оставшись с ним наедине, Сорокин отводил взгляд и стыдливо возвращался к мысли, о которой не говорил никогда и никому: ни родителям, ни наставникам, ни, тем более, Кате. Правда заключалась в том, что ему, свободолюбивому, праздному и легкомысленному, отчаянно не нравилось всё, что происходило в стенах офиса. Его угнетала бумажная волокита, постоянные неврозы и суета; работа «в поле» давала больше свободы и пространства для размышлений, но и она не грела душу радостью открытий и эфемерным чувством «правильности» - почти фантастическим ощущением, которое посещает человека, находящегося на своём месте.

Влад окатил прохладной водой отёкшее после сна лицо, почистил зубы какой-то новой, солоноватой, со вкусом ежевики, пастой и поспешил выскользнуть в коридор. На тесной кухне он, в стремлении заглушить жалобный голос души и разума, включил на фоне видео известного подводного учёного-биолога, вещавшего о состоянии коралловых рифов на побережье Австралии и щедро сдобрил сковороду подсолнечным маслом. Под голос рассказчика, погружаясь в детали, Сорокин разбил на раскалённую сковороду три яйца и отпрянул в попытке уклониться от брызг кипящего масла. Первый час наступившего дня стал единственным временем, которое Влад мог посвятить себе, и сейчас он, прислушиваясь к птичьим голосам за окном, потирал заспанные глаза и размышлял о грядущем дне: об опросах скорбящих, - или усердно делавших вид, - родственников жертв, пухлых медицинских картах, хранящих в себе печатные копии людей, сложенных из невзгод, болезней и жалоб, и времени, неохотно подталкивавшем минутную стрелку по кругу, но жадно отнимавшем из жизни дни, недели и годы.

За завтраком, как это водилось за заложниками нашего века, Сорокин просматривал не замолкавший даже ночью рабочий чат, засоренный новыми формами документов, комментариями, не относящимися к делу картинками жалобами – всем тем, от чего в стенах квартиры хотелось отдохнуть без опасений упустить что-то важное.

Дорога до офиса заняла не больше часа: по полупустым улицам Влад шагал, как в первый раз разглядывая городские пейзажи, шпилями высоток простирающиеся к пасмурному небу, под биты популярной в массах песни, и возвращался к вопросу о том, как ему следовало поступить, когда расследование, - в это хотелось верить, - увенчается успехом, победители пожнут свои трофеи, а сам он наберётся мужества заглянуть в глаза своему отражению и решить, как распорядиться своей жизнью без сожалений. В лифте, медленно и плавно ползущем вверх, он задремал, привалившись к стенке, и лишь под холодный автоматический голос, объявивший семнадцатый этаж, вернулся к реальности и к образу вечно весёлого мальчишки, готового справиться с любым испытанием с лёгким сердцем.

Кабинет, обросший мелочами, говорившими о своих хозяевах красноречивее, чем они сами могли это сделать, отдыхал от несмолкающих разговоров, топота и шороха бумаг – рутины, давно поглотившей человечество и теперь протянувшей когтистые лапы к миру магии, как могло показаться две или три сотни лет назад, слишком возвышенному для таких мелочей.

Влад заварил себе кофе, сдобрив его тремя ложками сахара, и устроился в кресле на колёсиках, придвинутом к одному из компьютерных столов. Через десяток минут за дверью послышались тяжёлые шаги.

- Доброе утро, - только переступив порог, заговорил Михаил. Привычно доброжелательный и, пусть немногословный, но вселяющий оптимизм и уверенность, сейчас казался чрезмерно бледным и усталым, даже измождённым. Влад привычно подорвался с места для приветствия и, чуть нахмурившись, протянул для приветствия руку.

- Михаил Викторович, Вы не заболели? Выглядите паршиво, - поделился сомнениями Сорокин.

Молчанов, без особого энтузиазма сжав протянутую ладонь, грузно опустился в одно из пустующих кресел, за ночь забывших вес и тепло человеческого тела, и только качнул головой. Цепкий и наблюдательный, Влад заметил над воротом футболки, плотно прилегающей к мускулистой шее, такую же, как у девочки-бариста, отметину – аккуратный белёсый шрам, разительно напоминающий след от укуса.

- Отставить беспокойство, - скомандовал Михаил, потирая широкой ладонью ноющую шею. Забытое ощущение изломанного охладевшего тела накатило на него слабостью и нашло отражение в мелкой дрожи, окутавшей тело морозцем, прерывистом дыхании и сводящей суставы боли. Но даже так, изнемогая, Молчанов прятал улыбку, мысленно возвращаясь к тесной кухне, окутанной мягким светом, к смазанной на его коже помаде и прохладе властных и грубых, но от того не менее желанных, касаний.

- Есть: отставить беспокойство, - подхватил волну оптимизма Влад, устроившись рядом. И всё же под ликом беззаботного веселья и лёгкости он копил столько вопросов, что волнение, распиравшее его изнутри, рвалось наружу. Он осторожно, точно опасаясь оступиться и навсегда потерять доверие наставника и репутацию, подбирал слова. Кофе остывал, забытый на столе. – Хотел спросить: Валентина Николаевна…

- У неё сегодня выходной. Не нужно её беспокоить, - оборвал подопечного Михаил. Что бы мальчик сейчас ни сказал, какой бы ни попросил помощи, всё это не стоило покоя, редко поселявшегося в смятённой душе, отданной на растерзание науки и болезненному влечению.