Одиннадцатый час: Цена Жизни

Охота

Стук каблуков эхом отдался от стен почти пустого здания конклава, когда за окном ночь вступила в свои права и приоткрыла завесу для своих порождений – существ, презиравших солнечный свет и опасавшихся его сильнее, чем огня. Валентина миновала одинаковые на вид двери с разными числами порядковых номеров и фамилиями обитателей притаившихся за ними кабинетов, изредка бросала взгляд на экран смартфона, хранившего информацию о встрече, и в беспокойстве пальцами теребила простенькую красную флешку, купить какую можно было в любой сети. Такую ей уже доводилось видеть.

За несколько минут до начала встречи Циммерман остановилась напротив двери, из-за которой до её тонкого слуха доносился шум медленно, можно даже сказать неумело, нажимаемых клавиш компьютера, мерное дыхание и треск раскалённой лампы, уловить который едва ли могло человеческое ухо, и замерла. Древесный узор, складывавшийся в замысловатые картины, лишённые общности, но по-своему завораживающие смятённое сознание.

Валентина одёрнула борт чёрного широкого пиджака, призванного скрывать излишнюю худобу, как делала это всегда, когда искала успокоения, и повторила этот жест. Это происходило так часто, что цепкий внимательный взгляд мог заметить, что правая сторона любимого элемента одежды педантичной хозяйки растянута чуть больше, чем левая. Женщина бросила последний равнодушный взгляд на экран телефона, циферблат которых горел заветными «02:00» и сжала пальцы на холоде металла; ни минутой раньше, ни минутой позже, она надавила на дверную ручку, оставив нормы приличия блюстителям морали, и переступила порог без намёка на неловкость – любое пространство, в котором Валентина оказывалась, должно был принадлежать ей без остатка. Так говорила неуёмная тревога, не оставляющая её наедине с собой ни на миг, и страх.

- Вас не учили стучаться? – Йонас оторвал усталый взгляд, - капилляры в его глазах полопались от перенапряжения, - от монитора и пристальнее присмотрелся к фигуре ночной гостью: выступающие кости грудины и рёбра, обтянутые кожей, демонстрируемые из-под сатиновой маечки, залёгшие под глазами тени, пронизанные узором сосудов, и острота скул – всё это Мильвида отвращало, но даже так он не мог не признаться себе в том, что было в этой фанатичной последовательнице своего дело что-то притягательное.

- Вас не учили не глазеть на чужих женщин? – холодно парировала Циммерман, по-хозяйски подтянув ближе к широкому столу ютившееся у шкафа с документами кресло, и отодвинула стул, - наверняка слишком неудобный для неё, в сторону. Она грациозно опустилась на пружинистое сидение, закинула ногу на ногу, как это делали в лучших фильмах, и откинулась на наклонённую назад под небольшим углом спинку с выступающим валиком для поддержки поясницы. – Миша будет не слишком доволен. Он и за меньшее с Вами что-нибудь сделает – нужно только намекнуть.

Тонкие губы, как обычно, когда Валентине приходилось выходить в свет, подведённые красной помадой, дрогнули в короткой, но однозначной усмешке. Эту женщину редко что-то веселило, но случалось это исключительно тогда, когда ей доводилось загнать добычу или получить от мира иную выгоду.

- Мы назначили встречу в этот час и в этом кабинете. К чему эти формальности? – меланхолично поинтересовалась Циммерман, с нескрываемым пренебрежением окинув царивший на столе хаос: груды листов, полупустая кружка, хранившая на себе круги разводов и запах застоявшегося чая, красная флешка с отброшенным в сторону колпачком и фоторамки – всё, что в её глазах не имело ценности и казалось мешающим работе мусором, выдававшим в хозяине человека безответственного, далёкого от понимания «порядка».

- Увидев Вас в здании конклава, я и подумать не мог, что причина, по которой Вы взялись помогать нашему научному отделу такая примитивная, - любовь, - Йонас не скрывал злорадства, точно уверенный, что собеседница едва ли сумеет угадать затесавшуюся в его слова интонацию. Он отключил компьютер и отъехал чуть в сторону на колесиках офисного кресла, чтобы лучше видеть «эту женщину». – Но в этом нет ничего постыдного.

- Причина ещё более примитивная – деньги, - отозвалась Валентина. Взгляд её, направленный куда-то поверх головы Мильвида, так и остался прикованным к едва заметному пятну на пластиковой раме окна, даже когда мужчина зашевелился и сменил положение. Она отложила на стол – его едва можно было захламить ещё сильнее – хранившиеся в руках мелочи и хотела было опустить ладони на тонкие подлокотники, но брезгливо поморщилась, заприметив соринки в коротком ворсе обивки, и опустила руки на колени. – Так почему Вы меня позвали?

- Вчера проходило общее собрание по поводу дела о «загадочных смертях», - утомлённый необходимостью то и дело обороняться от выпадов и жалить в ответ, Йонас опустил взгляд к фотографии Регины, к которой обращался всякий раз, когда ему не доставало терпения, сил или упорства, чтобы довести дело до конца, и наконец заговорил о важном, осторожно выбирая слова – так, чтобы не вспугнуть собеседницу, но и не растянуть неприятную беседу на долгие часы. – Кажется, все в восторге от Вашей работы: так быстро расшифровать состав, над которым наверняка работали не один год, - это выше всяких похвал.

- Я мастер своего дела. Переходите ближе к делу, - без особого энтузиазма ответила Циммерман. Пустые разговоры с чужими людьми, долгие предисловия в жалких попытках сгладить углы, нерешительность – всё, что отнимало время и не давало никаких результатов, раздражало и отдавалось онемением в конечностях.

- Собрание постановило провести проверку сети клиник, из которой, предположительно, распространялся яд, который Вы любезно расшифровали. Уверен, Ваш Миша с командой очень быстро добьются успеха и выйдут на тех, кто за всем этим стоит, - впервые с начала разговора голос Мильвида дрогнул не от раздражения, но беспокойства, стачивавшего его душу уже несколько дней. Он подвинул ближе к себе рамку с фотографией и надолго замолчал. Прежде всё, что он делал, казалось ему верным и не вызывало ни сомнений, ни душевных терзаний: служить на благо своему народу – благородно, сделать шаг для спасения людских жизней – честно. Однако стоило на противоположной чаше весов мелькнуть собственному благополучию, каждое его действие заиграло другими красками и потеряло смысл. – Не боитесь, что после всего этого Вы станете не нужны? На его месте…