Одиннадцатый час: Цена Жизни

О человеческих чувствах

– Миш, стой!

Молчанова точно преследовал злой рок.

Мужчина обернулся по первому же требованию и с усталым вздохом, похлопывая себя по бедру в черной оплетке папкой, ожидал приближения Светы, несущейся к нему по коридору так, словно за ней следовал пожар.

– Почему так скоро? Разве ты не должен был сначала закончить здесь?

Света все поняла слишком быстро, быстрее, чем мужчина на то рассчитывал. Она смотрела на него снизу-вверх со смесью страха и растерянности ребенка, которого впервые надолго собирались оставить дома без присмотра взрослого человека, что Молчанов видел прекрасно, но предпочитал игнорировать. С виду – равнодушно, но с бурей внутри.

– Руководству виднее, – разминая шею, Миша повел головой в поисках путей отхода. Бегство, как он считал, не было признаком малодушия, а возможностью перенести неудобный разговор на неопределенное время. Желательно, на никогда.

Разговор ему претил по многим причинам, но выбрал он основную и самую важную:

– Гриф секретности. Деталей я тебе не раскрою, даже не надейся. Неужели ты боишься, что не справишься с малышней без меня?

– Ты совсем дурак, что ли?

Будучи коллегами долгое время, Света и Миша неплохо изучили друг друга. Следствие тесного сотрудничества в прошлом. Когда-то женщине казалось, что фигура Молчанова для нее недостижима, и речь шла вовсе не про идеалы.

Он был рядом всегда, когда был нужен, особенно в ту пору, когда был наставником Власовой Светланы Игоревны, но никогда не подпускал к себе слишком близко. Это не ранило юную тогда девчушку. По правде говоря, существующую дистанцию сотрудница заметила далеко не сразу даже в пору, когда стала оперативником.

Света со стыдом вспоминала, как таскалась за Молчановым, словно несмышлёный утенок за мамой-уткой, о чем они вдвоем, порой, вспоминали тихими вечерами. О чем же они предпочитали не говорить, так это о не прошедшей до конца влюбленности.

– Ну, разве что совсем чуть-чуть.

В кабинете, где не преследовали голоса коллег, приветствующих его, Молчанов устроился за своим столом, а Света – нахально села на столешницу, как часто себе это позволяла.

Ее правая нога, закинутая на левую, нервно покачивалась, выдавая настроение своей хозяйки, а Миша не мог отвести взгляда от этого маятника. Занятый совершенно иными мыслями, он игнорировал гнетущее внимание женщины, ставшей ему напарницей, ровно до тех пор, пока той не надоело пытаться препарировать его взглядом.

– Такой ты болван невыносимый, – в сердцах воскликнула она и заметалась по кабинету в поисках того, чем можно было бы занять руки. – Известно, на какой срок?

– Как повезет, – немедля отозвался Миша, почти бесшумно отклоняясь назад на спинке кресла. – Этого никогда нельзя предугадать, я даже пытаться не буду.

– Когда? – Света замерла, обращаясь вслух.

– Через две недели.

Туда, куда его отправляли, в очередной раз возник конфликт за территорию. Регион красивый сам по себе, но нестабильный, а оттого и опасный для мирного населения, всегда был под наблюдением у спецслужб.

Геополитическая сторона вопроса – это не то, что когда-либо интересовало оперативника, впрочем, уже достаточно давно не интересовала его и цель, как нечто, что имело свою жизнь и дышало в унисон с миром. Он механически кивал каждый раз, когда ему вручали папку с фотографиями, на обратной стороне которых от руки были написаны имена тех, кто задержался на этом свете. Молчанов не задавал глупых вопросов зачем, да почему, а брал билеты на самолет и приступал к исполнению.

Гул чайника, прежде заполнявший пространство кабинета, сменился звоном ложки, соприкасающейся с боковой поверхностью кружки почти с музыкальной точностью.

– Не говори ей.

Миша редко, о чем-то просил, и не видел нужды в том, чтобы уточнять, о ком была речь. В такие моменты оперативник предпочитал не видеть лица собеседника. Оттого и направлен его взгляд был в старательно выбеленный потолок. Молчанов тоно знал, какие чувства он мог и точно всколыхнул в чужой душе. Иногда он ощущал себя самым настоящим мерзавцем. Лицемером, а вовсе не хорошим человеком, каким его считала широкая общественность среди коллег и знакомых.

Мужчина знал, что Света, несмотря на свой взрывной характер и яркую натуру, предпочитала быть удобной. И пусть ей было больно от этого, она принимала и мысль, что являлась лишь заменой кому-то другому, лелея надежду, что когда-нибудь это изменится.

Миша этим пользовался.

Власова была уступчивой и прощала из раза в раз любые выходки. Как и сам Молчанов, за что клял себя последними словами не единожды, в этом они похожи.

– Кем надо быть, чтобы не заметить, что тот, с кем ты делишь постель, не ложится в нее продолжительное время?

Света не могла с точностью сказать, что ее раздражало больше всего: сама Циммерман или то, какими непонятными были отношения, связывающие зельеваршу с напарником.

Валентина Николаевна явно была больной на голову. Скорее всего, еще до становления вампиром ее проблема была очевидна каждому, и Власова ставила на то, что вампиризм – это лучшее, что с той случилось. В представлении оперативницы, проклятие вечной жажды сгладило общую клиническую картину, а Свете очень легко было представить эту холодную, - да кто вообще назвал этот смердящий труп роковой красавицей? - и бездушную безумицу с пустым взглядом, прикованную к кровати. Обернутую в смирительную рубашку, как в лучшее платье, которого она действительно достойна. Но никак не среди людей.

– Надо быть Валентиной Николаевной, – мужчина ответил почти сразу и бездумно. Ироничный смешок вырвался сам собой.

– Почему тебя это устраивает?

– Так. Ты решила заделаться моим мозгоправом?

– К настоящему специалисту ты вряд ли пойдешь, а стоило бы, Миш. У тебя с головой проблемы.

Он не отрицал, потому что отрицание не имело смысла и отнимало так много энергии, которую можно было затратить на что-нибудь в разы полезнее.