Одинокая свеча Берегини

Глава 1. Неумолимый выбор

Оливия с пяльцами в руках устроилась около окна — ловила каждый лучик дневного света, торопясь вышить Ангела-Хранителя в подарок на именины крёстной — матушке Прасковье, подвизающейся в ближайшем монастыре. Рада была бы пожертвовать в монастырь и золото, и серебро, да не было в семье Черникиных лишних средств, сами еле существовали, даром что купец Дмитрий Петрович — отец Оливии — богатое наследство получил, да и за женой Евдокией Васильевной доброе приданое взял. Вот уж несколько лет валились на Черникиных несчастья — одно за другим без продыху.

Тоскливо стало в родном гнезде, все разговоры про долги, да залоги. А ведь когда-то дом звенел смехом и песнями, а к праздникам непременно звали гостей и устраивали представления. Не жалел в ту светлую пору Дмитрий Петрович денег, старался жену и детей порадовать. Переменилось всё после того, как старшие сёстры Оливии совсем юными замуж вышли. За Лидой хорошее приданое дали, для Веры вполовину смогли собрать. Девицы Черникины все собой были красивы и стройны, и воспитаны, в новые семьи что Лидию, что Веру хорошо приняли. Можно было порадоваться за них. Оливия радовалась, конечно. Благодарила Бога, что послал сестрицам счастливую судьбу. Ей же — бесприданнице — на такое рассчитывать не приходилось.

Два брата, Константин и Харитон, старались, отцу помогали. Всем хотелось и младшенькую в семье не обидеть: приданое собрать и доброго мужа найти. Увы, не давал Господь на это своего благословения. Оливия любви не ждала, понимала, что вряд ли найдётся человек, готовый за одну лишь красоту назвать её женой, любить и не попрекать куском хлеба, не заставлять делать чёрную работу, к которой купеческая дочь не привыкла. Учили её шить одёжу, вязать шали, варежки, носки, ткать ковровые дорожки, да разве ж этого хватит, чтобы дом вести, да без прислуги обходиться?

За тяжёлыми мыслями вышивальщица не заметила, как палец уколола. Шикнула, лизнула ранку, отложила пяльцы. Темнеет. Как бы ни испортить подарок. Матушка Прасковья придирчива и строга. Каждый узелок, каждый стежок проверит, прежде чем покров для аналоя в храм нести, даже в самый дальний придел. Посмотрела Оливия на проезжающие по улице дрожки, губу покусала, вспоминая, каков раньше у батюшки выезд был, и вздрогнула, услышав противный скрип несмазанных петель.

Охнули доски пола, в комнатку вошла тётушка Фёкла — единственная задержавшаяся у Черникиных служанка. Вместе с Фёклой вплыл запах кислого молока, да свежего хлеба.

— Чего пужаешься, Олишка? — шамкала беззубым ртом старуха. — Я с доброй весточкой к тебе иду.

— С какой весточкой, няня? — поднялась ей навстречу Оливия.

— Беги, беги к батюшке, Дмитрий Петрович сам всё расскажет. Беги, милая.

Тревожно забилось девичье сердечко. Не верилось Оливии, что в ближайшее время ждёт её что-то хорошее. Крадучись шла в отцовский кабинет, после комнаты глаза не сразу привыкли к полумраку. В коридоре лампу не зажигали, экономили керосин. Добравшись до двери, пошарила рукой, нашла металлическую скобу, стукнула, как и полагалось, трижды, услышала отцовский бас:

— Заходи, Оливия. Жду.

Прикрыла девушка за собой дверь, поклонилась отцу:

— Вечер добрый, батюшка.

— Добрый, добрый, — грустно улыбнулся Дмитрий Петрович, — сядь-ка, Олишка. — Дождавшись, когда дочь опустится в кресло, стоявшее по другую сторону от большого, покрытого зелёным сукном, стола, и заговорил, стараясь придать густому низкому голосу мягкость: — Тебе скоро осьмнадцать...

— Полгода ещё, батюшка, — напомнила Оливия, борясь с нехорошим предчувствием.

Она глубоко вдохнула пахнущий книжной пылью и чернилами воздух и сморгнула с ресниц набежавшую слезинку. Отец упрямо покачал головой.

— Скоро... Пора о замужестве думать. — Резко выставил раскрытую ладонь, пресекая возражения, и продолжил свою речь: — Сватаются к тебе.

— Кто? — дрогнув, спросила Оливия.

— Барановы. Хотят за Борьку тебя взять.

— За Бориса? — охнула девушка. — Так он ведь беспутный!

Имя младшего Баранова с удовольствием трепали все местные сплетницы. Парень и тверёзым был буйный, а ежели на грудь принимал в кабаке, так его только городовые могли утихомирить, и то втроём, не меньше.

— Молод, горяч, — согласился Дмитрий Петрович. — Потому и женить его хотят, чтобы поутих.

Оливия слабо представляла, как её кротость и покладистость поможет исправить буйного Борьку. Ему ведь слово поперёк скажешь — тумака схлопочешь.

— Батюшка, сжальтесь! Мне в ихнем доме не выжить! Отец Бориса, говорят, по-первости жену колотил, да и деток не жалел...

— Замолчи! — Дмитрий Петрович поднялся и, грузно опёршись большими кулаками на столешницу, подался к дочери. — Сообрази своим куцым умишком, когда я тебе злого желал?

— Никогда, — пролепетала Оливия, — только ласку видела от вас с маменькой.

— Тогда слушайся моей воли! Барановы согласны на то скудное приданое, что мы с твоими братьями большими трудами скопили. Других дураков не сыщется! А замуж тебе надо идти, вот мой сказ.

Девушка встала, отступила на шаг и, теребя переброшенную на грудь светлую косу, возразила:

— Зачем же идти? Внуков вам Лида и Вера подарили. Глядишь, и братья жён себе найдут, фамилию продолжат. Отпустите в монастырь, коли куска хлеба для младшей дочери жалко.

— Как смеешь слова такие отцу говорить! — крикнул Дмитрий Петрович. — Никто тебя куском сроду не попрекал.

— К чему же тогда спешка? Дозвольте ещё обождать, может, кто другой на меня позарится. Хоть не из благородных или купцов. Разночинец или...

— Молчи, дурёха, — чуть мягче сказал отец, выходя из-за стола. Взял Оливию за плечи, сжал их легонько. — Не знаешь ты причины, а говорить её не смею. Запрет. Поверь родительскому слову. Надо тебе замуж, как только восемнадцать исполнится. Иначе потеряем мы тебя навсегда. Других желающих, окромя Баранова, нет, вот и приходится ему любимицу нашу отдавать. Но это лучше, чем в девках оставаться, поверь, доченька.