Одинокий мир

Глава 13.1

Пора было это признать – он окончательно заблудился.

Момат в ярости кусал губы, глядя на бесконечную степную пустошь.

Подводя итоги - провал по всем направлениям. Полтора года в Монастыре коту под хвост, Брана не догнал, тайна его поспешного бегства по-прежнему скрыта в тумане, а сам он окончательно затерялся на подходе к Храму. Единственная перспектива, которая ему светила в ближайшем будущем - сгнить в степи на радость падальщикам.

А всё отец Арман виноват - сглазил его, старый кликуша!

А как всё хорошо начиналось… Лир у старосты оказался на загляденье – откормленный и мощный. Сразу видно - такой хоть на край света отвезёт. Момат, не ожидавший такой удачи, не глядя вывалил за него дюжину золотых и, расспросив у бывшего владельца своего нового приобретения дорогу поподробнее, рванул вперёд, как только стихла буря. Сперва двигался не вполне резво - неспешной трусцой. Чрезмерно не торопился – никогда он не был лихим наездником и не стыдился признаться в этом в первую очередь себе самому. Тише едешь – дальше будешь. А сверзиться с незнакомого лира при его весе – костей потом по всей пустоши не соберёшь. Но когда первая настороженность к незнакомому животному прошла, Момат попытался ускориться – и ничего. Лир не желал прибавить ходу ни в какую. Он уж и поводьями его хлестал, и каблуками в бока давил, и ругался на чём свет стоит – безрезультатно. Проклятущий лир продолжал трусить с прежней скоростью и ни на полшага живее.

Причина выяснилась довольно быстро – как только стал поить упрямца в первый раз. Стёртые, раскрошенные, а в большинстве своём и попросту гнилые зубы сказали о многом. Не говоря уже о том, что половины и вовсе не было… Оболваненный Момат, заглянувший в рот ленивой кляче и с ужасом отпрянувший, задохнувшись гнилостным духом, только сейчас сообразил, как красиво его надули. Лир был большущим, это верно. Но сколько этой кляче было лет?! Белёсые и мутные глаза животного, которых не спрячешь при свете дня, подсказывали, что много. Гораздо больше, чем Момату сослепу показалось в темноте старого деревенского сарая, где он имел глупость приобрести это страшилище.

“Ну, староста! Попадись мне только, старый шельмец!” – от души костерил его неудачливый покупатель, но толку от этой ругани было чуть. И даже не полегчало.

Взгромоздившись обратно на дряхлое чудовище, которое и полсеребрушки не стоило, он продолжил свой путь, пыхтя от ярости. Деваться было некуда, и планы мести не в меру резвому деревенскому пройдохе придётся отложить надолго, если не навсегда. Возвращаться не с руки.

Чтоб ему артайское золото поперёк кошелька встало!

Дальше – больше. Дорогу к Храму, по словам прохвоста, лир знал на отлично:

“Каждые полгода туда, как к себе домой летает, моя пташечка!” – скрипучий голос старосты так и звучал в ушах. – “А вы, как Лисса поднимется, за спиной её держите - так к святому месту прямиком и доскачите”.

Пташечка, однако же, всё норовила взять левее, чем староста приговаривал, и Момату стоило немалых трудов каждый раз возвращать её обратно. А учитывая, что непривычный к столь длительным переходам бывший послушник то и дело сам норовил задремать в седле, понять, верной ли они идут дорогой, вскоре стало и совсем невозможно.

В результате только и остаётся, что таращить слезящиеся от Лиссы глаза вдаль, не в силах угадать верное направление.

Чтоб ему икалось, старому ворону Арману! Навлёк на него беду!

Когда Момат ехал по степи в Монастырь с провожатыми полтора года назад, дорога казалась такой прямой и понятной. Муторно было, конечно, последние пару дней, когда пришлось слезть с лира – мало ли кто навстречу попадётся… Ну да ничего, добрались потихоньку. А тут - как подменили дорогу!

Единственная примета, которая дарила подсказку, была слишком жуткой, и верить в неё не хотелось. Низкие холмы. Вернее, даже не так – холмики. Большую свою часть степь была прямой, как зеркало. Небольшие холмы появлялись лишь ближе к границе с виххрами, и то ненадолго.

Видишь холмы – поворачивай, это всем известно. Иначе уведут тебя эти выпуклые степные отметины в такую даль, где одни только кочевники и властвуют. А из их крепких объятий обратно никто не возвращается, кроме самых сильных и удачливых воинов, коим Момат не являлся. Но проблема была в том, что холмы были уже повсюду, а день клонился к вечеру, на Лиссу надежды нет. А он и без того никогда не был силён в определении направлений.

Он с тоской ещё раз обернулся, уже понимая, что даже обратную дорогу сможет найти лишь весьма условно, как вдруг, слева, вдалеке, увидел тёмную муравьиную цепочку. Люди!

Момат выпрыгнул из седла, как пробка из бутылки забродившей браги, и бросился к подножью ближайшего холма, скрываясь в его короткой тени.

Виххры! Больше некому. Яростно дёргая за поводья и дав кулаком по морде упрямому лиру, он всё же заставил того лечь на землю рядом. Главное - не попасться на глаза. Всё же он был достаточно далёко, могли и не заметить…

Оставив лира лежать, быстро пополз вокруг холма к другой его стороне. Выглянуть решился не сразу, подождал минут десять: Виххры направление не сменили.

«Большой беды не будет, даже если и поймают», - уговаривал себя Момат. – «В конце концов, княжеский символ всегда со мной».

Что ж, вот и пришло время - Момат быстро сдёрнул с шеи длинный шнурок и натянул большую серебряную печатку на средний палец правой руки. Долго же ему пришлось прятать своё единственное свидетельство принадлежности Артайскому государству... Вот и надеть время пришло. Если виххрам попадётся - только и останется, что сунуть перстень с изображением крылатого корша им под нос, да молиться, чтобы племя было не совсем диким и до дурных кочевников дошло, что за важная перед ними птица. Всё-таки перстень от самого Артайского князя – это единственный знак, который до сих пор вселяет ужас и благоговение в людей, в какой бы части Хвазара его носитель не оказался. Само олицетворение власти самого большого и сильного государства в этом мире. Никто не посмеет перечить Артайским посланникам. Разве что буйные виххры… Да и то по незнанию.