Одинокий мир

Глава 11.1

Обжигающая Лисса ненасытно протягивала к простирающейся под ней поверхности свои раскалённые щупальца. От её огненных прикосновений мгновенно сгорали степные травы, навсегда замирали в неглубоких норах мыши и лисицы, а потрескавшаяся мёртвая степь накалялась так, что в полдень даже самые выносливые лиры не могли пройтись по ней, не расплавив свои массивные кованые копыта.

Купола величественного древнего Храма под пылающим взглядом этого безжалостного светила сияли столь нестерпимо ярко, что ни один из копошащихся у его подножия людишек не смел даже мельком бросить на них свой неосторожный взгляд.

Первый жаркий месяц прочно вступил в свои права, с ходу объявив всем и каждому, что пощады не будет.

Впрочем, людям не было никакого дела до сверкающих красот грандиозного святилища или неизбежно сменяющихся цифр на календаре. Все они – от самого одарённого старого лекаря до юного бестолкового послушника были заняты только одним, единственно важным и значимым для них сейчас делом.

Они молились.

Весь широкий открытый двор был заполнен распростертыми по земле телами, которые гудели и раскачивались, преклонив колени. В сотнях и сотнях глаз – старых и молодых, зрячих и ослепших - горела мольба, тоска и надежда. Этот живой человеческий ковёр жил, дышал и пульсировал только одной мыслью – вырвать из лап смерти, вымолить и сохранить то внезапно явившееся к ним чудо, которое они едва опять не погубили, забывшись в своих сиюминутных страстях, заигравшись в бесконечных обидах.

В который раз они совершали всё ту же постоянно повторяющуюся смертельную ошибку – думали только о себе. О своих желаниях. О своём животе. О своей выгоде. И, в результате, теряли самое главное.

Жилые помещения древнего Храма были объяты тишиной, которая лишь изредка прерывалась чьими-то быстрыми осторожными шагами да шуршанием одежды. Никто не решался произнести лишнее слово, или заняться обычными повседневными делами из опасения спугнуть, нарушить, помешать целителям делать то важное дело, ради которого все они набились в красивую светлую комнату, где на широкой кровати под прозрачным балдахином сияло тоненькое хрупкое тело обессиленной девочки, подсвеченное целебным стазисом.

Мрачный Ромуальдилинн, так и не сменивший грязную одежду, сидел в стороне, опустив плечи и сцепив руки в замок до треска в суставах. Его усталый воспалённый взгляд не отрывался от изящной фарфоровой куколки, которая мерцала и переливалась на другом конце комнаты. Более всего на свете он хотел подойти к ней и взять за руку, но не решался. Все они боялись даже вздохнуть лишний раз, чтобы не нарушить то хрупкое равновесие, которого удалось достигнуть знахарям.

Тёмная сила ревела и бесновалась внутри, грозя перелиться через край очередным всплеском. Но в этот раз он не позволил ей взять над ним верх и продолжал ждать, скрипя зубами и умирая от беспокойства.

Церемония единения в Храме была непередаваемо прекрасна. А предшествующие ей события затмили разум и притупили любую осторожность. Настолько, что ему даже и в голову не пришло поинтересоваться самочувствием… Тамары. Да, теперь он знал её имя. И когда она, помертвев, осела у него на руках, ему показалось, что мир раскололся и затянул его в свою раскалённую бездну. Он потерял то, что едва успел обрести. И миллион мыслей и чувств смешались в его голове, полыхнув самоуничижительным пожаром.

Время от времени кто-то из лекарей подходил к нему и пытался подлечить, вливая в него свой чудодейственный дар. Но он лишь яростно дёргал плечами, не принимая ни лечения, ни сочувствия, ни помощи. Лишь иногда, выпадая из действительности на минуту или две, он вяло вспоминал, что неплохо бы узнать, почему братья подрались в Храме, когда Тамаре стало плохо. Хотя дракой это можно было назвать лишь с большой натяжкой. Всегда такой насмешливо-невозмутимый, Ильмис несколько раз ударил Вавилу, яростно крича ему что-то в лицо, а ошарашенный великан даже не подумал защититься, принимая его гнев, как должное. Лишь потрясение и ужас на его почти всегда спокойном лице выдавали, что ему не всё равно. Близнецы тут же растащили их, а потом всё смешалось, и Ромуальдилинн больше не думал о них, только о Тамаре.

Интересно, как там молодой рыбак и раненые патрульные? Оставалось надеяться, что про них не забыли в суматохе, потому что выйти и проверить он был пока не в состоянии.

Надо разобраться с караулом, который исчез перед попыткой его свержения…

Надо убедиться, что прибывшая конница размещена, и её постой не обойдётся Храму слишком дорого…

А как вообще дела в Храме? Давненько он не интересовался. Прихожан и паломников с каждым годом становится всё больше, несмотря на то, что население неуклонно убывает. Справляются ли? С охраной уж точно беда… А патрульного командира он своими руками найдёт и придушит несмотря на то, что они в степи не одну сотню виххров вместе положили.

Неплохо бы узнать, с каким настроением покинут его край артайцы... Он скрипнул зубами в досаде на то, что отпустить их всё-таки придётся. А это значит, что рано или поздно они вернутся. Но если не отпустить – тогда за ними прибудут уж точно раньше, чем он ожидает, а им надо бы подготовиться. И так на троне едва удержался.

Вместо Владыки над Храмом надлежит поставить кого-то из своих. Бран был бы идеальной кандидатурой, но Брана больше нет… Вряд ли сейчас он найдёт кого-то лучше строгого лекаря, который защищал его перед артайцами и венчал их с Тамарой.

Тамара….

И он опять выплывал в болезненную реальность.

В какой-то момент Ромуальдилинн осознал, что перед ним стоит старый лекарь и что-то говорит ему. Но он не услышал ни слова. С трудом заставил себя сосредоточиться. Лекарь говорил о девочке.

Полное истощение, колоссальный стресс, многодневное голодание…

Даже если выберется, то будет спать ещё очень долго.