Одинокий мир

Глава 17.1

Томка просыпалась очень медленно. Плыла, качаясь на сладостных волнах и до последнего не желая открывать глаза.

С ней случилось что-то очень хорошее… Нечто настолько потрясающее, что каждая клеточка её, напоенного негой и блаженством тела, пела и кричала от счастья, хотя сама она, полусонная, ещё не осознала этого. Что может быть более восхитительным, чем парить вот так – по краю сознания – до краёв наполненная жаркой чувственной истомой? Когда томление плещется в тебе, ударяя лёгкими сладкими разрядами в самые чувствительные и потаённые местечки, которые знают, помнят и жаждут повторения?

Лёгкий ветерок коснулся её лица.

Наверное, пора проснуться? Так не хочется…

С усилием, она приподняла веки и… вот она. Реальность. Та, что лучше сна и самых сладких грёз. Та, что заставила петь её душу, а тело стонать от наслаждения. Мужчина. Этот потрясающий мужчина в её постели. И она сама, в его стальных объятиях.

Томка замерла, распахнув глаза и вглядываясь в ставшее родным выразительное лицо мужа, осознавая свою безграничную принадлежность ему. Линн нависал, как скала, лёжа рядом на боку и не спуская с неё пристального, изучающего взгляда.

Что-то коснулось лба. Сильные мужские пальцы скользнули по щеке, проводя дорожку вдоль линии бровей, по переносице и спускаясь к подбородку. Брови его были слегка нахмурены, а потемневший взгляд вслед за пальцами сосредоточенно изучал её, словно стараясь навсегда запомнить, запечатлеть в памяти каждую чёрточку.

Под глазами залегли тени. Он не спал. Так и не смог уснуть, тогда как она, вынужденная под утро запросить пощады, отключилась в тот же миг, как он укрыл её тонким покрывалом, уложив себе на грудь и прошептав:

«Спи…» - и длинный выдох, словно сдерживался изо всех сил.  – «Спи».

Она уснула мгновенно, а он? Похоже, нет.

Томка следила за ним не менее пристально, стремясь прочитать по его напряжённому взгляду – о чём он думает, что чувствует? Какие мысли бродят сейчас в его голове, когда они сделали такой головокружительный рывок вперёд?

Линн не спешил прервать молчание, продолжая неотрывно изучать её, скользя лёгкими движениями пальцев по скулам, плечам, ключицам.

- Моя Луана…

Неконтролируемая нежность затопила её. Узел теснящихся в груди и нерастраченных за ночь эмоций дрогнул и прокатился мурашками до защипавшего вдруг горла, грозясь вылиться из глаз неосознанными слезами. Она судорожно вздохнула. Разве бывает в мире столько счастья?

- Дай мне посмотреть на тебя, - шептал он. Кончики его пальцев опять скользнули по щеке и вернулись к губам, очертив их по контуру. - Ты так прекрасна, что у меня нет слов…

И, наклонившись, коснулся губами её рта, но не целуя, а лишь слегка скользя по её дрожащим губам своими, поглаживая и тихонько лаская своим дыханием.  

Томка задохнулась, обвивая его шею руками. Это ласковое прикосновение его рта отозвалось в ней так откровенно, интимно, волнующе, что бутончики её грудей невольно напряглись, а ноги сами раздвинулись в стороны, отвечая на этот безмолвный призыв.

И всё повторилось снова. И нарастающее желание, и влажное скольжение, и безудержная нужда. Только ещё ярче, откровеннее, глубже, чем было ночью, ведь бархатная ласковая темнота больше на прикрывала их. Всё было обнажено – и тела и души, отчего происходящее ощущалось более остро, пронзительно, до искр в глазах, до сладкой боли. Пока тело не заломило от длинных медовых спазмов, а горло не пересохло от крика.

Они сплелись, не в силах оторваться – задыхающиеся, опьяневшие, распалённые. Ошеломлённые цельностью и совершенством происходящего. Ведь нет ничего более правильного, чем, застыв, быть здесь и сейчас, тогда как жизнь и время пусть текут где-то там, подальше от их общей новорожденной вселенной – не прикасаясь, не задевая, не трогая.

Вздохнув, Томка запустила руку в его волосы, прижимая к себе ещё крепче, и удовлетворённо прикрывая глаза.

- Я совсем тебя замучил… - его хриплый, виноватый голос прозвучал, пощекотав дыханием ложбинку на шее.

Никогда ещё её улыбка не была столь искренней, а тихий смех таким торжествующим.

И почему она так долго сомневалась?

А он снова и снова целовал её, приподнявшись на локтях и продолжая свой бесконечный урок по изучению её хрупкого, наполненного истомой тела.

- Тебе надо поспать, - не получалось, но она пыталась быть убедительной.

- Я словно и не жил до этого… - он просто ничего не слышал.

- Мне надо кое-то сказать тебе, - Томка потёрлась носом о железный бицепс.

- Я навсегда, как драгоценность, сохраню в памяти эту ночь…

Она куснула его в плечо, не в силах сдержать улыбку.

- Линн, я должна сказать тебе что-то важное.

Он с трудом оторвался от её груди, фиксируя на лице затуманенный отрешённый взгляд. И говорить, глядя в эти счастливые глаза, было тяжело. Ведь её сомнения могли стереть из его жизни нечто ценное, настоящее. То, что прожито и проверено годами, о чём он никогда бы не подумал, не засомневался. И ожидать, как в его размякшем за ночь взоре вспыхнет боль, было мучительно, поэтому она с трудом выталкивала из себя эти ужасные слова.

Слушая её сбивчивый рассказ о встрече Ильмиса с советником, Линн хмурился всё больше. Но когда она закончила, недобрая складка меж его бровей разгладилась.

- Ты ведь беспокоишься об этом? – на секунду оторвавшись, он выудил из вороха валяющейся на полу одежды массивный бронзовый медальон с огромным терракотовым камнем. Мутный булыжник был испещрён глубокими царапинами и неровными трещинами. По краю его обрамляли чеканные замысловатые символы, замыкающиеся внизу неведомым Томке иероглифом.

- Этот символ означает подчинение, - он провёл по исцарапанной бронзе подушечкой большого пальца. – Поганая штука - кучу людей угробила. Целые города и княжества стёрла с лица земли.