Одинокий мир

Глава 18.1

Тамара уже который день не появлялась в библиотеке. Вихрь новой жизни полностью захватил её, а вспыхнувшие, как неостановимый пожар чувства, разгорелись в душе буйным пламенем.

Днём она изо всех сил старалась держать лицо, чтобы не расплыться в глуповатой улыбке или не запрыгать по цветастому ковру дворцового сада, как ошалевший от счастья козлёнок. Ураган невыразимо прекрасных и до этого момента неведомых ей эмоций бурлил внутри, в любой момент грозясь вылиться звонким неподобающим смехом или неуместными объятиями, которыми она, то и дело, воровато оглядываясь и стремясь поделиться своей неудержимой радостью, награждала Янека или братьев, когда сдерживаться не было уже никакой возможности.

 Так вот оно какое?! Счастье…

По утрам, пытаясь приглушить волнение, новоявленная княгиня степенно выходила из своих покоев, одетая в какой-нибудь невероятно прекрасный наряд «от Ильмиса», как она, втихомолку хихикая, называла про себя неостановимо разрастающийся его усилиями гардероб. И спешила проконтролировать накопившиеся за время короткого медового месяца дела.

И как-то так получалось, что всё у неё спорилось. То ли изначально у неё к управлению талант был, то ли ненавидимый ранее преподаватель курсов управленческого менеджмента так усердно вбил в голову знания о планировании, эффективности и контроле, что и советники к ней без дураков прислушивались, и дворцовые служки выполняли всё так, что ни надзирать, ни переделывать не приходилось. А логичные решения всё возрастающих проблем провинциального Ливийского княжества вспыхивали в голове словно сами по себе.

Вот так и проходили её дни – в трудах да заботах.

А ночи… Ох, эти жаркие ночи…

По ночам Тамара забывала и дневные проблемы, и позаброшенное Хранилище, и любимо-ненавистные шары, выманить которые у братьев возможность пока так и не представилась. По ночам она забывала обо всём… Помнила лишь его ласки. И руки. И губы. И хриплый шёпот, льющийся сквозь стоны словами любви и восхищения. А она таяла. Тонула. Умирала и возрождалась вновь, уже не представляя жизни своей без этого шёпота, мускусного запаха, страстного рыка и властных приказов…

- Покажи мне себя… Не прячься… Сделай так ещё… Сильнее…

О, да… Дорвавшись до лакомого, Князь явил суть во всей красе. Как бы ни начинали они любовную игру, заканчивали всегда одинаково – он сверху. А Томка под ним – задыхающаяся, взмокшая и обессиленная. Лицом к нему. Или в подушку. Или куда угодно, если уж ночи не дождаться приспичило. И это было так восхитительно – чувствовать себя рядом с ним именно такой – покорённой, беззащитной, уязвимой. Единственно нужной и бесконечно желанной...

И даже нависшие над ней логичные и неминуемые последствия не останавливала её от свободных и ежедневных любовных игр. Потому как вопрос защиты даже поднимать не имело никакого смысла. Не было в этом мире защиты. Да и не решилась бы она просить об этом целителей… Слишком долго они ждали возрождения жизни для своего мира. И потом – разве не за этим они скрепили союз? Чтобы спасти тысячи тысяч жизней. А то, что сами при этом надышаться друг на друга не могут, так это, спасибо Первородной, приятное дополнение.

Удержать власть и защитить княжеских подданных можно было только родив ребёнка. По крайней мере, по логике, продиктованный непобедимыми артайцами. То, что они потом ещё миллион причин для свержения придумают, сомнений не вызывало. Но год, а то и два у них, несомненно, были. А за это время что-нибудь все вместе придумают. Потому как не могла Первородная, соединив их и даровав такое счастье, так быстро отнять его. Тамара в это всем сердцем верила.

Да и не факт ведь, что получится. Хотя желание прижать к себе маленькое теплое тельце собственного ребёнка крепло в её груди с каждым днём и часом. Ведь это будет дитя Линна… Но за всё то время, что она провели в диком и прекрасном мире, по имени Хвазар, месячные у неё так и не пришли. Ни разу.

Как человек, посвятивший половину сознательной жизни профессиональному спорту, она прекрасно знала причину. Изнурительная физическая активность. Резкая потеря веса. Сильнейший стресс. Скудное питание и полное отсутствие витаминов. Всего одной из этих причин, связанных с моральным или физическим истощением, более, чем достаточно. А у неё были все сразу… И восстановиться, видать, после возвращения во дворец она так не успела.

Но Томка гнала прочь сомнения. Когда-нибудь всё будет хорошо. Когда-нибудь у них всё получится. А даже если и нет... Так что же теперь? Жить наполовину и каждый новый день трястись от нового придуманного страха? Но ведь она полюбила… И верит. Всем сердцем верит в самое лучшее…

А ещё Тамара ловила себя на том, что не может прожить и дня, чтобы не зайти в дворцовую часовню. Ну не могла она при всей безразмерности охватившей её эйфории полностью избавиться от чего-то неведомого ей, пугающего, подспудного. Нет, это не был страх сомнений. Скорее никогда не оставляющее обычного русского человека «а что, если?!» Что, если счастье будет коротким? Что, если она получила того самого мужчину, не заслуживая его в полной мере? Что если она недостаточно расплатилась за дарованную ей всепоглощающую радость?

И потому она приходила в церковь каждый день. Поначалу робела, конечно. Молиться не умела, а оскорбить боялась. Но потом решила:

«Я просто скажу спасибо».

И она говорила «спасибо». Всё время, каждый день. А больше ни о чём не просила.

И с каждым днём ей становилось теплее и радостнее. И правилось легче, и сомнения отступали. И утверждалась она всё больше в правильности своего выбора. И речь шла уже не о Линне. А о Ливии. О государстве, которое Первородная вручила ей через него. И не могла Томка закрыться от этого дара. Приняла его с открытым сердцем. Тревожилась, робела, но приняла.