Одна на двоих. Под сводом светящихся мхов

Глава 1

Говорят, что цветы чувствуют боль.

Глупость, конечно.

У них нет нервных окончаний. Нет мозга, чтобы интерпретировать сигнал. Есть только тонкие сосуды, по которым бежит вода, и нежные лепестки, тянущиеся к свету…

Я верила в это ровно до тех пор, пока не начала работать здесь. В своем маленьком раю на углу улиц Сирени и Театральной. В своем царстве стекла и влажной земли, где цветы отказывались молчать.

Розы встречали меня по утрам волной густого, дурманящего аромата, они словно выдыхали накопившееся за ночь одиночество.

Орхидеи тянули ко мне свои причудливые разноцветные головки, когда я проходила мимо них с лейкой, а скромные фиалки, стоящие на подоконнике, казалось, начинали светиться изнутри, стоило мне заговорить с покупателем.

Для окружающих я обычный продавец в цветочной лавки. Женщина тридцати шести лет в простом льняном платье и фартуке, с вечно перепачканными землей пальцами и тихой, чуть виноватой улыбкой, доставшейся мне от матери. Отца я не помню: он ушел, когда я едва научилась ходить, оставив после себя лишь смуглую кожу, что золотится на солнце быстрее, чем у других, да и тяжелые черные волосы, вьющиеся крупными кольцами. Они непослушной волной постоянно спадают на плечи и вечно норовят выбиться из спешно собранного пучка, напоминая о том, что во мне течет кровь южного кочевника.

Для цветов же, для этих хрупких созданий…я солнце и дождь. Я та, кто раскрывает бутоны навстречу свету, та, кто тихо плачет, когда их последний лепесток опадает на землю.

— Ну что, красавица, снова заскучала?

Я взяла в руки алую розу и провела большим пальцем по еще не распустившейся верхушке бутона. Ее плотно сжатые лепестки на ощупь напоминали драгоценный бархат. Материю настолько живую, что еще мгновение, и она дрогнет, пробуждаясь ото сна.

Ровно на секунду мне показалось, что цветок доверчиво прильнул к моей ладони…Словно узнал ту, чтооберегает его и не дает увянутьраньше времени.

Я улыбнулась своим фантазиям.

Тридцать шесть - это тот возраст, когда тебе уже не стыдно разговаривать с фикусом на подоконнике. Когда тишина опустевшей квартиры становится невыносимой, то эти создания становятся лучшим лекарством от тоски.

Я поставила розу обратно в ведро и поправила свисающую с потолка плющевидную лиану.

День клонился к вечеру.

Солнце, пробиваясь сквозь пыльные витринные стекла, рисовало на кафельном полу длинные золотистые полосы.

Последние покупатели разошлись, оставив после себя лишь звон дверного колокольчика да мелкую монету в жестяной банке.

Я уже собиралась перевернуть табличку... «Закрыто», как вдруг дверной колокольчик снова жалобно звякнул...

Дверь приоткрылась, и на пороге появилась пожилая дама.

Я не слышала, как она подошла. Не слышала даже ее шагов на крыльце. Она словно материализовалась из воздуха.

И выглядела она слишком странно: длинная, до пят, темная юбка, а плечи укрывал вязаный платок с длинной бахромой, хоть сентябрь еще дышал теплом. Ее лицо изрезано глубокими бороздами, проложенные временем. И только глаза оставались нетронутыми. Светлые, чуть влажные, немного на навыкате. Они смотрели на меня с пугающей, цепкой внимательностью, от которой хотелось спрятаться.

— Здравствуйте, — я первой нарушила тишину, скинув оцепенение. — Мы уже закрываемся, но если вам нужно срочно...

— Нужно, милая, нужно, — голос у пожилой женщины оказался неожиданно молодым и звонким.

Она подошла к прилавку, и я заметила, что та почти не касается пола ногами, словно плывет над ним.

Она двинулась к прилавку, и я замерла, пораженная тем, что ее ноги почти не касались пола. Они лишь скользили над ним, будто она ступала по тонкой глади воды, что расступалась под тяжестью шагов.

— Мне нужна роза. Вон та.

Скрюченный артритом палец указал на ту самую алую розу, которую я держала в руках несколько часов назад.

— Прекрасный выбор, — автоматически произнесла я, протягивая руку к цветку. — Сейчас я ее вам упакую.

— Погоди, — женщина выставила ладонь вперед. — Мне нужна черная роза.

Я удивленно приподняла брови.

— Простите, но черных роз у нас не бывает. Есть алые, темно-бордовые, почти черные, но эта...

— Глупая, — перебила меня старуха, но без злости, скорее с усталой снисходительностью. — Любой цветок может стать черным, если добавить в его жизнь немного смерти.

С этими словами она зарыла руку в складках своей необъятной юбки и выудила на свет маленький холщовый мешочек, затянутый бечевкой.

Она торжественно вручила его мне.

— Возьми. Разведи этот порошок в воде и опусти стебель. И лепестки мгновенно почернеют.

Я с ужасом посмотрела на мешочек в ее руках, и меня вдруг бросило в холод, хотя в магазине все еще работал обогреватель.

Женщина источала аромат увядающей лилии.

— Я... не могу. Это испортит цветок, — растерянно говорю ей, желая, чтобы она поскорее убралась из моей лавки.

— Ты же хотела узнать, каково это… чувствовать их по-настоящему? — старуха сделала шаг вперед, и я врезалась спиной в стеллаж с горшками. — Ты же слышишь их шепот по утрам, но не понимаешь языка. Хочешь узнать о чем они говорят?

Я не знала, что ей ответить. Разум кричал, что она сумасшедшая, что нужно вызвать полицию, вытолкать ее на улицу. Но руки, словно живя своей жизнью, потянулись к её морщинистым ладоням, и взяли теплый, чуть влажный мешочек.

— Давай же, — прошептала старуха, и в глубине её глаз блеснуло что-то, хищное, завораживающее.

Пальцы сами развязали бечевку.

Внутри оказался серый пепел.

Повинуясь странному, гипнотическому приказу, высыпала его в воду, взяла розу за стебель и погрузила его кончик в раствор.

Ничего не произошло.

Лепестки по-прежнему оставались алыми.

— Опусти ее глубже! Не бойся! — гаркнула старуха.

Сделала, как она велела.

И в эту же секунду стебель пробирает живая судорога. Шипы жадно впиваются в мою ладонь.