Однажды было небо

Глава 1.

Так что же всё-таки остаётся, когда всё заканчивается? ©

 

На табло высветилась красная цифра и начался обратный отсчёт. До прибытия электробуса оставалась одна минута.
Седой человек в чёрной униформе с синими нашивками на карманах рубашки приветственно махнул рукой другому человеку в такой же одежде. Остановочный пункт походил на островок, густо заполненный жителями; голографическое изображение освещенных солнцем кучевых облаков на безмятежном серо-голубом фоне создавало иллюзию настоящего неба. Юрких флайботов, которые контролировали температуру воздуха, издали можно было принять за птиц, виданных только на картинках да старых фото.
Старик протянул руку своему знакомому — более молодому, подвижному и худощавому, — и вежливо улыбнулся.
— Вы видели свежий номер «Грандполиса»? — Он вытащил из портфеля газету, сложенную пополам. — Не могу сказать, что доволен грядущими переменами. Ох, нет, сэр.
Тот близоруко сощурился и уставился на глянцевую обложку. Молодая женщина была обращена к объективу и народу левым полупрофилем: в её пикантном ухоженном лице удивительным образом сочетались детская игривая миловидность и нечто вопиюще вульгарное, затаившееся в изгибе идеально напомаженных полных губ и блеске глаз. Заголовок центральной статьи гласил: «Глава верховного Сената и генеральный директор крупнейшего концерна «Окси-трейд» выступила с официальным докладом, подтвердив правдивость слухов о значительном повышении налогов на кислородное обеспечение. Новый закон вступит в силу на следующей неделе».
— Сучка, ну с-с-учка, — он оторвал взгляд от газеты и брезгливо поморщился. — Отжала корпорацию у инсультника-папаши, палец о палец не ударила. А попробовала бы прожить на те подачки, которые мы получаем на заводе, и не загреметь за купол. Бедных просто выбрасывают за борт, как балласт… Каково, а?..
Рекламный аэростат величественно проплыл над ними, перекрывая свет, и на островок остановочного пункта легла округлая тень внушительного лавсанового брюха.
Оба удручённо замолчали.
— Я бы не стал так горячиться. Она или кто-то другой — не имеет особого значения, — наконец заговорил старик. — Налоги всё равно будут расти. Слабейшие отсеются. Там, наверху, жуть как боятся перенаселения, несмотря на то, что они взяли под контроль рождаемость… Это замена естественного отбора. Всё идёт своим чередом, но это чертовски печально для некоторых, не правда ли?
Служебный электробус подъехал. Люди быстро потянулись внутрь, и начатая на улице беседа продолжилась уже в душном, плохо вентилируемом салоне.
— Не думал, что вы беспокоитесь о налогах, — проговорил старик. — Кажется, вы рассказывали, что в вашей семье есть NC-ребёнок*?
— Моя племянница. Живёт, конечно же, в пансионе. Если где-то и есть рай, то он точно там. Но от уплаты налогов освобождаются только родители, я не имею к этому никакого отношения. К сожалению.
— Кажется, матерям ещё и приплачивают за то, что смогли зачать и родить самостоятельно?
— Да, пожизненные выплаты. Гильдия учёных знает, как откупиться от навязчивого внимания родителей. А кто, кто виноват в том, что из-за плохой экологии и иммуномодуляторов мы даже детей толком зачать не можем?
— Мы сами и виноваты. Мы с нашими бывшими химзаводами и промышленным прогрессом, только мы и виноваты, сэр, — старик развёл руками. — Вот и довольствуемся заплаткой купола, которую прилепили на умирающий мир, как пластырь.
— Ну, я тут не при чём, — сердито возразил его собеседник. — Не хватало ещё взваливать на себя грехи предков.
— Значит, жить нужно так, чтобы не прибавить грехов нашим потомкам.
— Получится?
— А вот этого… — старик задумчиво поглядел в окно, — вот этого я не знаю, уважаемый коллега.
— Но сильно не переживайте. Будь как будет, а мы всё равно — тьф-ф-у, пыль. Что вы, что я, что остальные. Живём на поводке у правительства, а делать-то нечего. И сто лет назад так было. И наперёд вам скажу — так будет.
Электробус завернул за угол; огромный билборд засверкал всеми цветами радуги, как гигантский калейдоскоп. Яркие буквы весело плясали по нему, образуя надпись: «Окси-трейд заботится о каждом из вас. Дышите с нами!».
И чуть ниже: «Грандполис любит тебя».
— …как расчётливая потаскуха из дорогого борделя, — усмехнулся спутник старика, провожая калейдоскоп угрюмым взглядом, — ровно до тех пор, пока ты вкладываешь в неё деньги.
Газета выскользнула из его руки, и приторно-зазывная улыбка верховного сенатора продолжила сиять на полу, истоптанном сотнями грязных подошв.

***

Послезакатный мрак за окном взрезали яркие люминесцентные огни неспящего города. Он был великолепен в своём искусственном сверкающем многоцветии, и вряд ли во всём кроенном-перекроенном мире существовал хотя бы один человек, смеющий отрицать это. Мегаполис был поделён на квадраты, как шахматная доска. На многочисленные клетки квадратных ярдов, именуемых районами.
Город блистал, жил и собирался жить вечно — на меньшее он бы ни за что не согласился.
Пауль послал ему последнюю на сегодня улыбку, слез с подоконника и, закрыв жалюзи, нырнул в разложенную уютную постель. Он знал, что будет дальше. Сценарий не менялся вот уже двенадцать лет.
Гувернёр — вежливый, невозмутимый и дружелюбный — нажал на жёлтую кнопку сенсорной панели перед дверью: иллюминаторы над двумя кроватями синхронно моргнули и погасли.
— Доброй ночи, мистер Фостер. И вам, мистер Петито. Вы должны хорошо отдохнуть перед завтрашней встречей с сенатором, молодые джентльмены. Не забудьте принять лекарство. Приятных снов.
— Угу! Спасибо, — пискнул Пауль из-под одеяла.
Густав Фостер, его старший приятель и наставник, презрительно фыркнул. Когда дверь за гувернёром закрылась, он соорудил неприличную конструкцию из пальцев и скривился ещё сильнее.
— «Спаси-и-бо», — визгливо передразнил он, пытаясь подражать тонкому голосу Пауля. — И чего ты всегда перед ним расшаркиваешься? Он — наша прислуга, ясно? Сколько можно тебе говорить?
— Вообще-то он добрый… — робко возразил Пауль.
— У тебя все добрые! Он просто прислуга, не лучше клин-бота, который тут убирается. «Ложитесь спать, джентльмены»… А сам надуется, как индюк, словно мы ему задолжали. Это он нам должен! Пусть скажет спасибо, что ему позволяют здесь работать. Пей таблетки. Нам на самом деле нужно как следует выспаться.
Пауль нехотя высунулся из-под мягкого крыла одеяла, подцепил две бело-розовые капсулы и затолкал в рот.
— У меня от них в ушах шумит — бух, бух, бух, — как будто мусоровоз по кочкам едет, а у тебя?
— У меня не шумит.
— А что будет, если не пить их? — Пауль сказал это тихим шёпотом, практически одними губами, холодея от ужасной мысли, пришедшей ему в голову, но Густав услышал и даже приподнялся на локтях.
— Если мы перестанем укреплять иммунитет, то отбросим копыта, как миллионы до нас, — сказал он взволнованно. — Что тут непонятного? А если ты не будешь слушаться ментора, они снимут твой vip-чип и выгонят тебя. Заставят платить налоги, а когда ты не сможешь их платить, тебя снова чипируют и отправят за купол. Ты этого хочешь?
Пауль испуганно замотал головой. Он, как и все здешние обитатели, гордился своим престижным статусом ребёнка, зачатого и рождённого естественным путём, и был более чем доволен жизнью в пансионе, который по праву считался любимым детищем «Института генетики и репродукции» и щедро спонсировался Гильдией учёных.
— Я просто спросил… А что там за куполом, Гус? Расскажи!
— Сто раз уже рассказывал, — проворчал Густав, но сердитый тон был обычным прикрытием: все воспитанники пансиона были рады поговорить о запретном. Закупольные тайны уже много лет оставались самой занимательной страшилкой на ночь. — Ничего там нет, одни мертвецы, понятно?
— Мёртвые мертвецы?
— Ты вроде бы не дурак, Петито, и в классе не из последних, но иногда как ляпнешь… Чудной ты! Как мертвецы могут быть живыми, скажи на милость?! Там грязный воздух, он не пригоден для дыхания, — Густав понизил голос, однако его речь стала более оживлённой. — Все, кого выселяют из города, умирают по ту сторону купола, это факт. А тех, кто сопротивляется решению властей, расстреливают на месте. Не делай такое лицо, они сами виноваты. Чёртовы потребители. Хотят жить на халяву, в то время как другие, законопослушные граждане, исправно платят налоги.
Закупольная пустошь, регулярно удобряемая разлагающимися телами неплательщиков, стояла перед глазами, уводила чересчур живое воображение на прогулку в свой чёрный разверстый зев. Стало жутко.
— Получается, мы тоже живём на халяву, — Пауль содрогнулся, сел на кровати и подтянул острые коленки к подбородку; тёмные глаза блестели от любопытства и пряного, колючего чувства опасности, которая, впрочем, ничуть не угрожала ему самому.
— Мы совсем другое дело, ты же знаешь. Мы — будущее Грандполиса, его надежда, генетическое здоровье новых поколений. — Ага, с этой речью Густав часто выступал перед новичками, Пауль давно выучил её наизусть. — Власти обязаны защищать нас, а мы обязаны уважать тех, кто нас защищает.
— Значит, там — совсем ничего? Совсем-совсем ничего?
— Сплошное ничего, — подтвердил Густав со знанием дела. — Мертвая земля и мёртвые люди. Одна большая смерть. Уже почти полтора века, скоро будет отмечать юбилей. А теперь брысь под одеяло! А то как поднимут ни свет ни заря… Надеюсь, ты помнишь, что нужно сказать сенатору. Ну, вроде как помнишь… завтра утром проверю.
Перед глазами Пауля тотчас встали строки, написанные твёрдой рукой ментора. Обычные официально-вежливые фразы: «Мы счастливы… мы гордимся… мы верны…». Он бы хотел сказать совсем другие слова, личные, в чём-то интимные; восторженные, выстраданные в многодневных размышлениях и мечтаниях, но понимал, что никогда не решится этого сделать. Сумасшедшая, невероятная тайна жалкой хронической алкоголички Бланки Петито не умерла вместе с ней, а перекочевала обычным бумажным письмом к нему, Паулю, в самое его нутро. И затаилась там, боясь пошевелиться. Может быть, она даже перестала дышать, как те закупольные мертвецы — да и сама Бланка.
— Гус, а ты видел её когда-нибудь? Ну, прямо так, вживую, — Пауль облизнул пересохшие губы, смахнул со лба чёлку, машинально отметив, что она стала слишком длинной.
— Кого?
— Её… Феличе…
Густав даже крякнул от негодования.
— Совсем охренел, малый?! Называть госпожу сенатора по имени?!
— Я нечаянно, — Пауль шумно сглотнул. В самом деле, это уже стало привычкой — и, судя по реакции наставника, очень дурной. — Так ты видел её?
— Один раз. Она тогда ещё не была сенатором. Господин Витте, мир его праху, приезжал к нам с ежегодным визитом, а она сопровождала его.
Счастливый Густав, ревниво подумал Пауль, но тут же одёрнул себя, вспомнив, что завтра и он увидит главу Грандполиса воочию.
— А какая она, а, Гус?
— Ну, какая… как на фото. Или как в головизоре. Улыбается. И, конечно, достаточно умна для того, чтобы управлять концерном. А почему ты спрашиваешь?
— Так…
Густав сузил глаза.
— Я видел у тебя вшивую газетёнку со всякой ересью. Там и про госпожу Витте было. Ты поэтому интересуешься? Где эта газета?
— Я выкинул, — быстро сказал Пауль и почувствовал, как заполыхало лицо. Ух, счастье, что в темноте не видно, как рдеют щёки… — Выкинул, правда.
— Эти журналисты наговаривают на неё из зависти, — подытожил Густав. — Пишут всякую чушь. А тебе не должно быть никакого дела до личности сенатора. Мы обязаны уважать, чтить… и не переходить границы. Это всё, — он широко зевнул и решительно отвернулся к стене. — Я спать.
Пауль тоже старательно затаился под одеялом, накрывшись им с головой. Через какое-то время Густав задышал размеренно и хрипловато, слегка посапывая. Пауль вытянул шею, прислушиваясь, а затем быстро достал из-под подушки сложенную вчетверо газетную вырезку, на ощупь стянул с тумбочки мини-коммуникатор и подсветил изображение крошечным экраном.
«Маленькие грязные тайны сенатора большого города: чем зарабатывала на богемную жизнь очаровательная Феличе Витте, сбежав из дома своего мега-отца?»
Газету он, разумеется, не выбросил. Пару недель назад он выложил все свои карманные деньги на то, чтобы перекупить листок подпольного издания у бывшего воспитанника пансиона. Тому уже исполнилось восемнадцать — а значит, он имел право свободно разгуливать по любому из районов Грандполиса и заглядывать в любые пресс-киоски.
Пауль смотрел, смотрел, смотрел. В груди клубилось что-то странное, тёплое, болезненно-сладкое, готовое сию минуту прорваться наружу. Он осторожно разгладил фотографию дрожащими пальцами. Пропащая Бланка — био-Бланка, как он иногда называл её в горькие минуты — не была и вполовину так хороша, как госпожа сенатор. Даже в свои лучшие годы, когда у неё, Бланки, ещё не сформировалась жуткое пристрастие к спиртному. Если бы она любила его, своего родного ненужного сына, чуть больше, чем алкоголь… Если бы!
«Прекрати хныкать, — посоветовал Густав, когда Пауль получил известие о смерти родительницы. — Она всё равно была тебе никем, променяла на бутылку. Ты достоин лучших родственников. Мы все тут — твои родственники. Мы одна семья. Подумай об этом».
Достоин лучших! Неужели он достоин этой загадочной улыбки, взгляда сверкающих глаз?
— Вот ты со мной, Феличе, — сказал Пауль беззвучно и горячо, не переставая таращиться на фотографию. — А я тут, с тобой. Ты ничего не знаешь, ну и не надо. Бланка умерла год назад, и господин Арланд, — он стиснул зубы, мгновенно помрачнев, — господин Арланд тоже умер, мир его праху. Я никогда тебя не предам. И ничего тебе не скажу… Я просто посмотрю на тебя, можно? Одним глазком. Или двумя… Двумя! Спокойной ночи! До завтра, до завтра, до завтра!
Пауль наклонился к подушке и порывисто поцеловал газетный снимок, неловко ткнувшись губами в безучастно-бумажную щёку.
  
*от английского natural conception - естественное зачатие.