Однажды мы...

Глава 17

Я махала руками, пытаясь взять руками воздух, остановить падение, но ничего не помогало. Воздух волшебным образом не становился твердым, во мне не просыпалось никакой сверхсилы, и крылья не прорастали у меня из спины.

Я в ужасе закрыла глаза: «Молю, пожалуйста, пусть это не будет больно, пусть это только не будет больно

Я упала. Свалилась в мягкий снег, пробив собой, наверно, всю землю до самого ядра, и осталась лежать. Было больно, очень больно. Жутко болела спина, пожалуй, нога и еще шея. Глубина моего падения высока.

Я видела веревку, качающуюся на ветру, привязанную к моему балкону, видела слепящее голубое небо и солнце и видела синюшника??? Который что, собирался выпрыгивать с балкона?!!!

А, нет, он просто собирается спуститься по моей импровизированной верёвке, да.

Как-то чересчур не в пример резвее у него это получилось. Раз — и он уже на земле, утопает в снегу.

Он в одной футболке и, кажется, сейчас превратится в льдинку.

Хорошо, будем лежать вместе и умрём в один день. Как в сериалах. Надеюсь, на небесах их показывают.

Его лицо появляется надо мной.

Он что-то шепчет, кажется, мое имя, а на его губах висят снежинки.

Жалость, сострадание и чувство вины режут мое сердце. Зачем он так? Заболеет ведь. Шёл бы бабушку разлечил.

Он шипит, погружая руки в снег и вытаскивая меня на волю из сугроба. Я не дергаюсь, не кричу, только слезы обжигая катятся мне по щекам.

Как он?

Я крепко, несмотря на боль, обнимаю его, пытаясь согреть.

Он, как ледоход, идёт вперёд, разбрасывая на своем пути сугробы, а я знаю, что до ближайшего входа идти долго, и плачу.

— Стой, остановись! — не выдерживаю я. — Брось меня, я сама пойду.

— Замолчи, — мелко дрожа, выговаривает он.

Я затыкаюсь, да, он сказал очень грубо, и обычно я такого не прощаю.

Но его поступок… Можно простить.

К счастью, боковая дверь оказывается открыта. Мы вваливаемся в неё, занося с собой сугробы и холод. Саша аккуратно ставит меня на пол. Мои ноги подкашиваются, и я падаю.

Кажется, спину я повредила.

Саша не обращает на это внимания. Он тяжело дышит и хватается за стены. Ему тоже очень плохо.

— Бабушка! Бабушка! — ору это я во всю глотку. — Помоги! Саша умирает!

— Что происходит?

На крик выходит дядя Артемий.

— Лина, Александр, что с вами? Вам плохо? Надо вызвать скорую? — встревоженно говорит дядя Артемий.

Прибегает бабушка. Она сразу смекает, в чем дело.

— В одной футболке по морозу? — всплескивает она руками. — Закалка — дело хорошее, в молодости я тоже этим баловалась. — шутит она, но видно, что она очень обеспокоена.

— Артемий, горячую ванну и растирку срочно!

— Конечно, Тамила Михайловна, уже бегу! — спохватывается дядя Артемий.

Бабушка бросает на меня быстрый, острый, как бритва, взгляд.

— А с тобой что, лягушка-путешественница? — спрашивает она и тянет меня за руку.

Я ойкаю.

— Понятно, — печально говорит бабушка. — Сиди не двигайся, только шапку сними, а то запаришься.

Интересно, как я ее должна снять, если у меня спина болит?

Рука Саши тянется к моей голове. Я думаю, что он сейчас меня стукнет, отомстит за то, что я с ним сделала, но он всего лишь стягивает с меня шапку и со стуком роняет руку на пол.

— И зачем ты так? — недовольно говорит бабушка. — Лежи и не двигайся, восстанавливай дыхание, наш доктор скоро приедет и осмотрит вас.

Я всматриваюсь в лицо не смотрящего на меня Саши. Оно на глазах покрывается красными, неприятными рубцами, а его глаза горят нездоровым блеском.

Пожалуйста, молю, пусть с ним всё будет хорошо, пусть он не заболеет, а на остаток, пожалуйста, пусть я себе ничего не сломала.

Врач приезжает через полчаса, осматривает первым делом меня:

— Переломов нет, но у вас растяжение спины. Сохраняйте покой два-три дня и намазывайте спину вот этой мазью.

Он достает из сумки мазь и протягивает ее мне.

Бабушка суетится:

— А вот у моего другого внука, кажется, обморожение. Чем его следует мазать?

— Обморожение? — переспрашивает врач. — Ведите его сюда, посмотрю.

Зовут Сашу.

Он появляется в комнате мрачный, злой, с красными пятнами на лице, чуть пошатывающийся, и, кажется, у него температура, потому что от его тела исходит адский жар. Он совершенно не смотрит ни на меня, ни на кого-то ещё.

— У вас обморожение первой степени, — говорит врач. — Мало того, вы определённо простудились, выпейте эти таблетки два раза в день и мажьте покраснения три раза в день.

— Что ж, если у вас больше нет внуков, — говорит врач, собирая свой чемоданчик, — тогда я пошёл.

— До свидания, — одновременно говорим ему все мы.

Дядя Артемий провожает его. Дверь захлопывается.

В комнате устанавливается тягучая тишина.

— Ну что ж, детки, — спрашивает бабушка, опираясь руками на обои нашего кресла, — доигрались? Снежную бабу хоть слепили или сразу в снег головой?

— Не успели, — бурчу я. — Но на снежном коне я покаталась. Считай, мечту детства исполнила.

— Правда? — глаза Саши загораются радостью. — А я вот на стройке никогда не был, но кирпичи сегодня смог потаскать.

— Эээ! — возмущаюсь я.

Я — кирпич?

— Может, чаю с мёдом? — предлагает вернувшийся дядя Артемий. — От переохлаждения?

Мы все поворачиваемся к нему.

— Ладно, я пойду, — спохватывается дядя Артемий. — Зовите, если что.

Он снова уходит.

Я вздыхаю. Боюсь смотреть на Сашу и разглядываю свои зимние ботинки, которые я так и не сняла.

— Ладно, — говорит бабушка. — Экстремалы-любители, кажется, никто ничего рассказывать мне не собирается, но ничего, я всё по камерам посмотрю, узнаю, чем вы там занимались. — хмыкает она.

Я поворачиваюсь к бабушке, вытаращив глаза.

Нет! Только не это!!!