Однажды в Грузии

XVIII

Вечером мы сидели вдвоем друг против друга в «Сейдабаде», слушая чудесную грузинскую музыку, и я смотрел на Аэлин. Глаза ее были грустные, хотя она улыбалась в ответ на мои шутки.

- Как тебе Тбилиси, ты не разочарована? – спросил я ее.

- Нет, все отлично, – сдержанно сказала Аэлин.

- Но я сейчас вижу совсем другое. Тебя что-то тревожит или гнетет. Вроде бы ты улыбаешься, но глаза твои говорят совсем другое, – сказал я.

- Да все нормально, – с некоторым раздражением ответила она.

- Когда ты появилась в моей жизни, я вспомнил, кто я. Нашел то, что искал. Нашел то, ради чего ненапрасно будет биться мое сердце. Позволь тебя носить на руках всю жизнь, разделить с тобой все радости и все невзгоды. Ты любишь меня? Ты будешь со мной?

- Нет, я не люблю тебя. Ты перепутал меня с кем-то из своих грез. Думаешь, мне легко сказать это, глядя тебе прямо в глаза? Но есть во мне что-то такое, в чем я пока не разобралась. Поэтому я не могу сказать, люблю тебя или не люблю.

- Неожиданно... Я немного в шоке, – только и смог проговорить я.

- Вот ты такой вежливый, услужливый. Но на самом деле ты совершенно другой. Устраиваешь здесь показательное выступление. Доказываешь всем, какой ты красавчик и умница. Наверное, в свое время гулял, женщин очаровывал, вот жена устала и подала на развод... А теперь вот сидишь, обольщаешь. Думаешь, я не вижу, как ты смотришь на других. Я вроде рядом сижу, – жестко отчеканила она.

- О чем ты говоришь, ты же совсем не знаешь мою ситуацию. И как я могу смотреть на других, если ко мне ты приехала, – совершенно ошарашенный ее словами, сказал я. 

- Все вы мужики такие, ухаживаете, говорите красивые слова о любви, затащите в постель, а потом мы вам не нужны. Мы вам доверяем, любим. А вы еще смотрите по сторонам и ищете других женщин, – с какой-то горькой обидой продолжала говорить Аэлин.

- Ты не права, не все такие. И вообще, по моему мнению, в таких случаях всегда виноваты оба. В том, что двое не смогли быть вместе, не может быть виноват только один из них, – пытался объяснить я.

- Вы все лгуны, – твердо сказала Аэлин.

Она говорила и говорила, ее гнев прорывался в жестоких, несправедливых упреках, а глаза словно хотели испепелить меня. Мне стало не по себе, кто ее так обидел, что за ненависть к мужчинам, думал я. Я хотел что-то ответить ей, но молчал, понимая бессмысленность любых попыток остановить эту неожиданную бурю. Эмоциональная грузинская музыка, казалось, полностью разделяла ее чувства. Поток слов лился не переставая. И вдруг свет погас, мы оглянулись, зазвучала песня на английском «Happy birthday to you!», официант нес торт со свечами. Пораженный внезапной вспышкой ее гнева, я совершенно забыл, что заранее приготовил сюрприз к ее дню рождения.

И торт, и музыка оказались для нее полной неожиданностью, и она замолчала, не зная, как реагировать, взгляд стал растерянным.

- С днем рождения тебя, моя Калбатона, – тихо сказал я.

- Спасибо, – тихо ответила Аэлин.

Мне стало так жаль ее в этот момент, так захотелось ее обнять, прижать к себе и защитить от всех обид и тревог. Мне казалось, что она этого ждала. Ждала поддержки и защиты, это было написано в ее глазах...

Я уже встал, чтобы обнять ее, но тут вдруг шумно зашла Гаухар и, сев рядом с нами за стол, сказала:

- Извините, что опоздала, как вы тут?

Получилась неловкая заминка, ведь между мною и Аэлин осталось еще много недосказанного и недопонятого.

- Нет, все нормально, у Аэлин сегодня день рождения, – сказал я, с трудом преодолевая возникшую неловкость.

- Да? Не знала. Поздравляю тебя, Аэлин, – с радостной улыбкой сказала Гаухар и тут же предложила, – давайте в караоке пойдем, я так давно не пела.

- Ну что, именинница, пойдем, попоем, – спросил я Аэлин.

- Пойдем, – ответила она.

Пошли в караоке, провели там всю ночь и вышли только под утро.

Ночью, лежа на кровати в кромешной тьме, я слышал, как она плакала, уткнувшись в платок, и не могла ничего сказать. Она все плакала, а я не знал, что делать, куда смотреть. Потом, дрожа от волнения, все еще опустив голову, она протянула руку, ища ответного прикосновения.

- Ты ведь понимаешь, я наговорила так не из-за сегодняшнего случая, – тихо шептала она. – Забудь сегодняшний день. Это получилось случайно, я поступила так, не подумав, вспылила, я запуталась. Говорю тебе искренне, я не хотела тебя обидеть. Почему молчишь?

- Я не знаю, что тебе сказать. Прости, наверное, я сегодня много выпил, – сказал я.

- Как это, много выпил?

- Когда теряешь ощущение собственного «Я».

- Почему ты пьешь?

- Думаю, что пью из-за трусости. Скорее, для храбрости. Может, для того, чтобы убежать от самого себя, – задумавшись, ответил я.

После паузы она повернулась к стене и уснула, а я еще долго не мог заснуть, пытаясь понять ее поведение сейчас и слова, которые она произнесла в «Сейдабаде», так сильно они меня задели. Ее обвинения звенели в моих ушах колоколом набата. Я был поражен болью, с которой она их говорила. Я так сильно привязался к ней за последние дни, что даже сам удивлялся, не подозревал, что могу так к кому-либо привязаться.