Однажды в полнолуние.

Однажды в полнолуние.

Домовой бабы Дуни

Жила на нашей улице бабушка Дуня. Жила одна. Мужа на фронте убили, а детей не нажила. Я к ней ходила письма писать. Брат у неё всё-таки быт, в Москве жил. Жила бабушка Дуня тихо, с соседями не ссорилась, в лес за шишками для самовара ходила. Как-то гуляли по лесу с няней, встретили бабу Дуню, она хвою зелёную у ёлки обрывает и приговаривает:

– Вот, то нравилось, как черёмухой пахнет, а теперь  вон как, сосной, говорит, смолкой, хочу, чтоб в дому пахло, хвои нарви, говорит, и в самовар брось, вот и будет сосёнкой пахнуть.

Няня Анфиса слушала, слушала, да и говорит:

– Ты, Дуня, про кого это говоришь-то?

Та без тени сомнения отвечает:

– Да про хозяина моего, домовушу.

Няня плечами пожала, на меня поглядела, опять у бабы Дуни спрашивает:

– Ты стыришь что ли, ай головой иде приложилась? Дуня, ай чего я не знаю?

Баба Дуня, продолжая дёргать хвою, посмотрела на нас и усмехнулась:

– Анфиса Петровна, ты чай ровесница мне, я про домового говорю. Помнишь, я простудой болела, всю ночь температура жгла. Не помню, сколько дней хворала, а в дому-то порядок был. Да как утром проснусь, кружка кипятка, да баночка малинового варенья на тубореточке стоят, я ведь за вареньем в подпол точно не лазила, силушки совсем не было. Вот в тот день заварила веточки черёмухи, и чтоб вы думали, всю ночь по полу стукал, спать не давал. К утру спрашиваю, мол, чем не доволен то, а он запыхтел, и шишки из корзины за печкой высыпал. Ну, я так решила, что хочет он сосновый дух. Заварю и погляжу. Анфиса Петровна, приходи вечерком, чайком побалуем, да я оладьев напеку, приходи.

Няня слушала и только головой покачивала. На том и расстались. Вечером собирается няня к бабе Дуне чай пить, я тут как тут:

– Няня возьми меня с собой, может, дедушку домового увижу?

Няня палец к губам приложила, зашикала:

– Молчи, Любаша, а то мама услышит, обоих не отпустит. Пойдём, с тобой лучше, долго не засижусь.

Пошли. Баба Дуня нас давно уже ждала. На столе полное блюдо пышных оладьев, самовар пыхтит и побулькивает. По всему дому хвойный аромат разливается. Сели за стол, в чашки чай налили, сидим, оладьи кушаем да чайком прихлёбываем. Тихо, хорошо. Вдруг, слышим, за печкой что-то зашуршало, потом стук, стук, стук по полу. Баба Дуня пальцем погрозила нам, тихо так говорит: 

– Вот, слышите, нынче раньше начал стучать, может опять, что не нравится. Может надо ему за печку оладышек, с сахарком на блюдечко положить, Фис, ты что думаешь?

Няня растеряно посмотрела на меня, пожала плечами, почти прошептала:

– А я почём знаю, я только раз в жизни его и видала, помнишь, говорила тебе, перед тем как замуж выйти, ещё не сосватана была, он меня всю ночь водой поливал, спать не давал, знак, мол, такой, черёд мой пришёл, замуж выходить. Немного погодя и сваты пришли. А больше и не знаю.

Мы замолчали, рассуждая каждая про себя что делать. Тут со стороны печки – стук, стук, стук – выбегает ёжик. Большой, толстый и к нам под стол, а там корзина с яблоками стоит. Подбежал, остановился, и воздух нюхает, на задние лапки подняться пытается. Баба Дуня рассмеялась:

– Вот какую я себе домовушу завела. Так ведь, это третьего дня, ходила в магазин, а оттуда к Тамаре Ивановне зашла, дверь открытую оставила, пироги пекла в печи, жарко было, вот он, видать, и забег. Ну, разбойник, иди-ка сюда, на вот оладушек, покушай.

Ёжик подбежал и совсем без страха начал есть оладушек. Бабушки смотрели на ёжика и ласково улыбались.

Прошло несколько дней. Собрались мы с мамой и няней погулять перед сном, заодно молоко бабе Дуне отнести. Только из дома вышли, погас свет на столбах. Мама говорит:

– Дорога не далёкая, знакомая, да вон луна какая, идёмте, приглядимся, не споткнёмся.

Пошли. Дом бабы Дуни домов за шесть от нашего дома. Подходим к её дому, мама меня на руки поднимает и говорит:

– Так окна не достать, я тебя подниму, а ты в окошко постучи, видишь, у Дуни огонёк загорелся.

Заглянула я в окошко, прежде чем постучать, и вижу, баба Дуня лампадку у икон зажигает, у печи дверца открыта, языки пламени освещают кухню, пляшут по стенам и потолку. Маленький дедушка, в клеточку рубашка и длинная борода, бросает в огонь шишечки и железным совочком с длинной ручкой, уголья от края вглубь печи сдвигает, чтоб на пол не свалились, да беды не наделали. Я постучала. Исчез дедушка у печки. Баба Дуня спокойно пошла к дверям, чтоб нам открыть. По пути дверцу у печи прикрыла. Открыла нам, взяла молоко и пожаловалась:

– Ёжа то мой в сад убежал, я то, обрадовалась, зиму не скучно зимовать будет, а он, яблок на себя наколол и в дверь, думала, вернётся. Вернулся, ещё яблок наколол и опять в сад. Дверь закрывать не стала, но он больше не пришёл. Ну что ж, будем с дедом домовым шишечками самовар топить, да чаёк с молочком попивать, правда, Любаш?

Бабушка Дуня подмигнула мне. Няня Анфиса засмеялась, взяла меня за руку.

– Пойдём, Любаша, а то баба Дуня на ночь нарасказывает страстей, спать плохо будешь. Не верь, это она так шутит.