Однажды в Портленде

Глава 1. Соль и тень

Глава 1. Соль и тень

Вы когда-нибудь бывали в Портленде? Нет? И правильно. Здесь вам делать нечего, особенно в октябре.

Представьте: ваш город — весь чертов город — накрыли старым, сырым брезентом. Воздух не просто влажный — он тяжелый, пропитанный запахом гниющей хвои и выхлопами снующих туда-сюда «Шевроле» и «Доджей». Дождь уже даже не падает, он висит в спертом воздухе, как дурная мысль в голове, оседает на шляпе, плаще серой мокрой пылью. И настроение ему под стать...

В ту пятницу, шестнадцатого октября семьдесят шестого, я засиделся с бумагами. Нужно было подогнать недельные отчеты. Черт бы их побрал! Ненавижу печатные машинки! Еще и спина ноет так, словно по ней проехался доверху набитый мусоровоз.

Позвонил домой. Глория ответила почти сразу. Она уже привыкла быть поближе к телефону вечером, когда я опаздывал со службы. И за тридцать лет выучила тишину в трубке лучше, чем я — устав штата.

— Извини, дорогая, — помолчав, начал я. — Ты же понимаешь — конец недели.

Услышал, как она тихо вздохнула. Это был не упрек — скорее привычное признание того, что город снова забирает меня себе.

Не понимаю, почему она до сих пор со мной.

Уже после девяти я толкнул плечом дверь таверны «Старый дуб». Снял шляпу — ту самую, что купил к двадцатилетию свадьбы с Глорией и которая, кажется, держится лучше, чем я. Огляделся, стряхивая капли с плаща. Дождь остался за дверью, а паршивое настроение — со мной.

Дымный бар встретил привычным для пятницы гулом и полумраком. Свет здесь всегда был таким, будто лампочки окунули в патоку. И мне это нравилось. После долгого дня под мертвенным светом участка этот полумрак был почти милосердием.

У стойки уже сидел Рамирес. Щеки его горели, а смех был громче, чем позволял этот полумрак. Меня уже начинало бесить это. Мэри-Энн как раз ставила перед ним очередной стакан виски с содовой. Заметив меня, сержант неловко вскинул руку.

Сегодня Рамирес пил не так, как пьют после тяжелой смены. Он опрокинул стакан упрямо и зло, будто спорил с виски, кто из них сдастся первым.

Ковбой, мать твою, — выругался я про себя.

Кто такой Рамирес? Да, по сути, никто. Сержант, возомнивший себя Шерлоком, мать его, Холмсом. Вот только я пока еще не понял: то ли он полный идиот, то ли просто им притворяется.

— Шеф! — крикнул Рамирес чуть заплетающимся языком. — Я думал, вы сегодня совсем утонете в этих гребаных докладах.

— А ты, сынок, похоже, решил утонуть в виски раньше меня, — ответил я, положив мокрую шляпу на лакированное дерево и усаживаясь у стойки, напротив телевизора.

Рамирес хмыкнул, отхлебнул как следует и пробубнил себе под нос:

— Кажется, все мы завтра утонем, если к утру не прекратится этот чертов дождь.

— Не утонем. И не такое пережили, — буркнул я, ерзая на высоком стуле, как квочка на насесте.

Черт, спустя тридцать лет родная ферма в центральном Техасе, в десяти милях от «Дороги в никуда», так и не выветрилась из меня.

Мельком глянул в телевизор. Там пустословы что-то лепетали про Форда и Картера. Но, как по мне, после Уотергейта вся эта их крысиная возня была ничем иным, как дерьмовым спектаклем, и не представляла никакого интереса для любого мало-мальски разумного человека. Хотелось сплюнуть. Но Мэри-Энн-то здесь при чем? Ей убирать.

Мэри-Энн было тогда лет двадцать пять. Глаза — цвета застывшей еловой смолы, волосы — как спелая пшеница после дождя, голос — из тех, какими в дешевых фильмах обещают спасение. Ну и грудь, конечно, которую она, судя по расстегнутым пуговицам, явно не собиралась прятать.

Она лишь быстро взглянула на меня и, как фокусник, достала из-под барной стойки большой пивной бокал.

— Твой «Блиц», Джимми, и орешки, само собой.

Вот оно! То, что мне сейчас было необходимо. Темное пиво в тяжелом стекле выглядело как застывшая нефть. Рядом появилось блюдце — орешки, покрытые таким слоем соли, что от одного взгляда уже хотелось пить. Нет ничего вкуснее темного пива в пятницу вечером и соленых орешков. Хотелось поскорее перебить этот кисло-горький привкус длинной рабочей недели.

Привычным движением, не спеша, я достал из кармана плаща пачку. Щелкнул моей старой Zippo — той самой, которую на первое наше Рождество подарила мне Глория. Прикурил. Мэри-Энн протерла салфеткой пепельницу.

— Привет! Смотрю, у тебя сегодня людно. — Я придвинул бокал поближе. Холод стекла приятно остудил ладонь. Помолчав, добавил: — Город сегодня какой-то липкий. Лужи под ногами, как недельной давности суп.

— Все как всегда, Джимми. Старый ты ворчун. Хреново выглядишь, кстати, — она облокотилась о столешницу, глядя мне прямо в глаза с той легкой насмешкой, которую позволяют себе только те, кто уже не раз видел тебя в самые паршивые моменты твоей бесконечно бессмысленной жизни. — Тебе бы отдохнуть. Но завтра ведь дочь твоего бывшего босса выходит замуж.

Мэри-Энн оглядела столики, как фермер оглядывает свой загон, и снова остановила взгляд на мне.

— Надеюсь, ты не заявишься в Святой Колумбкилль в этом... — она окинула меня многозначительным взглядом.