Одно Рождество

Часть 4.

Мы выпили кофе и я откопал крыльцо, расчистил дорожку до тротуара, в то время как Хейли с Симоном чертили снежных ангелов, валяясь в сугробах у дома. Правда у Симона скорее выходили снежные вихри и окружности. Он, словно заведенный, носился вокруг, с размаху прыгал в рыхлые заносы и громко лаял. Никто так не умеет радоваться снегу, как собаки. На улице было неожиданно морозно, а с бархатно-серого неба продолжали падать белые крупные хлопья, укутывая Бруклин мерзлой пеленой, приглушая все звуки в округе.

Когда мы вернулись в тепло квартиры, было ощущение, что я окунулся в детство и впереди меня ждет все самое лучшее, и, разумеется, подарки в рождественском носке над камином. Праздник еще не наступил, а мой самый желанный сюрприз - Хейли, уже была у меня в руках, смеялась во все горло, пока я кружил ее над полом.

Мне хотелось узнать все, я сгорал от любопытства: как она жила эти полгода, где снималась, с кем познакомилась, что планировала, где побывала, о чем мечтала, и что из ее желаний сбылось?

Пока я готовлю завтрак, она рассказывает, что приехала в Нью-Йорк на прослушивание к Дуайту, а мы оба знаем, что это хорошо, очень хорошо. Сняться у Дуайта это практически всегда – успех.

Затем мы уплетаем мою нехитрую стряпню в виде сэндвичей и пары вареных яиц, и говорим, говорим. Симон трется под столом, в ногах, и пытается грызть наши носки, ему-то эти разговоры не приносят никакой пользы.

Я могу вечно слушать, как Хейли щебечет без умолку, и чудится, ее язык не успевает за мыслями. Прекрасные глаза передо мной, в ярком свете морозного дня – голубые, с солено-зеленой примесью. До боли знакомый взмах ресниц, как и в самую первую встречу в Будапеште, заставляет сердце бездумно сгорать от восхищения.

Она тоже расспрашивает меня – и я рассказываю, что работаю сейчас над триллером, у режиссера с громким именем, мы снимаем в Новом Орлеане. Как раз для этого проекта мне пришлось чуть усердней поработать в спортзале, ведь добрую половину фильма я бегаю в кадре с голым торсом и ружьем наперевес.

– А что с той аргентинской моделью? – внезапно спрашивает Хейли, когда я умолкаю.

– А что с ней?

– Вы вместе выглядели просто потрясно, – картинно закатывает она глаза, и я вспоминаю те щекотливые снимки папарацци из клуба в Вильямсбурге, где я висел с Соледад.

- Только не говори, что ревнуешь, – пытаюсь я отшутиться.

Она премило краснеет, и на щеках ее прорезаются столь любимые мною ямочки.

– Я, как собака на сене, Фрэн.

Меня удивляет, что она вообще обратила внимание на подобное, я-то был уверен, за эти полгода, Хейли и думать обо мне забыла. Беру ее руку в свою - изящная, бледная ладонь послушно ложится в мою крупную, смугловатую. Наши пальцы переплетаются.

– Знаешь, - говорит она, опуская взгляд, – я тогда подумала, что если ты женишься, и мы больше не увидимся, вот так, как сейчас?

Ее шелковые, волшебные пальцы безостановочно путешествуют по моей открытой ладони, их вкрадчивое касание учащает мое сердцебиение.

– Ты... - накрываю ее кисть своей, останавливая мучительную ласку. – Ты могла бы все изменить, Хейли. Если бы захотела.

Между нами повисает тишина, острая, словно излом. А затем она тихо произносит:

– Поцелуй меня.

Просить дважды меня не нужно. Мы поговорим потом. После, мы о многом расскажем друг другу. Позже. Ведь она пока никуда не улетает, еще день, а может и целых два, ничего не помешает нам. Мы оба встаем из-за стола в немом порыве.

Я не фаталист, но когда из тысяч песен в плейлисте телефона, начинает звучать “A Thousand Kisses Deep” Коэна в то самое время, когда я покрываю губы и лицо Хейли поцелуями, у меня где-то внутри холодеет та бездна, о которой говорится в песне. Могу ли я проложить путь к твоему сердцу тысячей поцелуев и ласк, Хейли? Или тебе нужна сотня тысяч?

Я обхватываю ее порозовевшие щеки, провожу большим пальцем по губам, ощущая под подушечкой четкую линию нижней, крутой изгиб верхней. А она, словно воск, тает под горячими прикосновениями, рот ее податливо открываются, а на лице и в глазах отражается полное подчинение. Я алчно впиваюсь в эти открытые, зовущие губы, стремительно утопая в омуте чистого, острого желания.

Если другие женщины цепляли и увлекали меня десятком крючков и струн, то Хейли – тысячами. В ней было то, о чем я мог только мечтать, и она одна умела всеми фибрами тела и души чувствовать каждый порыв моего существа. За время, что мы знали друг друга, за те похищенные у жизни месяцы, недели, дни, за все эти бесценные часы и минуты, я ни разу ни о чем не пожалел.

В это утро спешить было некуда, и я любил Хейли медленно, в ярком свете зимнего дня, в дурманящем аромате, раскрывшихся с ночи, цветов. Как мне и мечталось накануне, я с наслаждением ласкал каждый сантиметр роскошного сияющего тела; алебастровый вздернутый подбородок нуждался в поцелуях ничуть не меньше губ, точеная шея жаждала ласки, выгибаясь навстречу, ямочка у горла над ключицами трепетала под моим языком, хрупкие плечи рвались ко мне. Округлость груди, гранатовая влага сосков - вибрировала, горела под настойчивыми ласками.

Каждый вздох, сладкий всхлип, прерывистый стон, тихий шепот и немой крик – чувственный напев тех струн, на которых я умело играю. Я не знаю, какая ты без меня, Хейли. Но я точно вижу, со мной ты – настоящая.

Ближе к вечеру мы, дико проголодавшись, спешим в уютную французскую кафешку на Атлантик авеню, и после сытного ужина чувствуем в себе силы для дальнейшей прогулки. Спускаемся в метро и отправляемся на каток в Централ парк. Там традиционно меньше народу, чем в растиражированном на весь мир Рокфеллер-центре. А сама ледовая площадка гораздо больше и воздух чище.

Снег все сыплет и кружит, пока мы, взявшись за руки, бредем темным тропинкам парка, болтая о всякой чепухе, и я вижу нас героями фильма “Один дома” вполне ясно ожидая, что за очередным поворотом появится безумная дама с голубями. Под ботинками у нас скрепит белый, искрящийся в свете редких фонарей, морозный покров. В другой момент, когда случайные прохожие скрываются из виду, мне чудится, мы затерялись в лесу на севере Канады. Под удивительным снегопадом даже такой мегаполис, как Нью-Йорк робеет и затихает, цепенея в оковах зимы. Однако, размытая фосфорическими огнями чернота неба, напоминает, что я и Хейли находимся в самом центре огромного многомиллионного города.