Одной долгой ночью

*****

Дальше Ярослав шёл один.

Ни живой, ни мёртвый, словно в бреду.

После озера мороз стал одолевать ещё с большей силой, одежда не просыхала совсем, так и мысли дурные налетели нежданно. А если водицы он всё же глотнул? Или вдруг для проклятия достаточно просто в озеро упасть? Шёл оборачиваясь он постоянно, словно ждал и боялся, что Гуля тащится за ним. Видел прекрасно, как пропало её тело в воде, но не переставало сердце волноваться несчастно, когда вспоминал он о ней. Не со зла ведь девчонка, просто испугалась остаться одна. Быть может, он сам бы так поступил, окажись на месте её. Ведь как представит, что ему навечно здесь придётся застрять, так тут же дыхание спирает и кругом идёт голова. А потом он шаг ускоряет, чтобы до дуба добраться быстрее, пока лес и вода, и проклятие места сего добраться до него не успели.

От холода его дрожь пробирала, и князь руки согреть пытался, тёр их друг об друга, дышал постоянно, но не сразу заметил, что пар из его рта больше не идёт. А как понял, так тут же дурно стало ему: от испуга жар по телу прошёлся, и он к древу ближайшему прислонился, шепча себе под нос:

– Жив ли я?

– Вижу. Жив, – раздался голос дубовый.

Поднял Ярослав глаза наверх и видит, что вновь у древа волшебного стоит. Не двигалось оно, ветвями дупло не закрывало. И по сторону ту всё так же Сивко стоял, терпеливо хозяина ждал.

– Боже, спасибо, – Ярослав прошептал, и губы его улыбкой сложились. Быстро двинулся к дуплу, а то ветвями вновь закрылось.

– Но почему? - закричал князь. - Я же один!

– Не покинешь лес ты, князь, покуда тяжесть лишнюю не сбросишь.

Ярослав обомлел. Не было больше Гули рядом, а он – гол как сокол. Сбрасывать уже нечего.

– Дуб, Дубинушка… О чём же ты? Дай ты подсказку, я домой хочу вернуться! Какую вещь тебе отдать?

– Не вещь сбросить нужно, князь. Вину свою оставь. Тогда домой вернёшься.

– Вину? Но в чём виновен я? – голос Ярослава охрипшим стал. Едва держался он на ногах, руки заламывал от злости. Уверен был, что это вновь проказа леса, и дуб издевается над ним, в сговор с Карачуном вступил, чтобы извести его душонку. Но перед глазами образ Гулин почему-то появился: взгляд её испуганный, тускнеющий, тело исчезающее под толщею воды. Неужто…? – В том, что защищался? Я не хотел её смерти, Дубинушка, видит Бог, не хотел! Она сама на меня набросилась, кричала, что зверем обернуться должен я. Я лишь спастись хотел, оттого её под воду толкнул!

– Вижу. Под водой её нет.

– Как… нет?

Обернулся мигом он, её образ ища среди деревьев. Если дубу верить, спастись она сумела и наверняка за ним ползла, вот только… не видно было даже издали девчонку. Неужто так сильно отстать она сумела? А древо корнями повело, ствол его качнулся, и протяжно, томно он вздохнул, глупость слыша в мыслях князя.

– Посмотри на свои руки, княже. Не водой они омыты.

Опустил Ярослав на ладони взор. К ним прилипла озерная влага, но чем пристальней вглядывался он, тем яснее видел смерти очертания. Багровым цветом проявилась правда на глазах, под ногтями была кровь и въелась та в линии его рук.

– Нет… Не может…

Он от древа отмахнулся и принялся бежать, что есть мочи. Был шаток его шаг, зыбкой стала вдруг земля, и проваливался князь, погружался в снег как в опасную трясину. Отчаянно хватался он за ветви, пытаясь от утопления спастись, да только те туманом растворялись, из-под его пальцев ускользали.

А потом и вовсе закружился мир, накренился набок, и растворились тропы, деревья изогнулись, каждый шаг колокольным звоном раздаваться стал. Зажмурился Ярослав, дурноту одолеть пытаясь, но лишь громче звон призвал. А как открыл глаза, то знакомую картину перед собой увидел - танец снега хаотичный, зверя силуэт и стрела шальная, летящая в него.

Раздался крик девичий, и закружился мир быстрее, тяжко Ярославу уж пришлось: стал он центром безумного вращения, и упал от бессилья на колени, да за голову схватился.

– Хватит! Не убивал! Не убивал я!

Ветер его крикам подпевал, нарастая в силе. От обиды стал князь колотить по снегу, руки его дрожали, но не мороз тому виною был.

– Не хотел я, прекрати! Прекрати!

Крик его в вихре растворился, рассыпался снежинок горстью. Долго ещё буря трепала князя, качало его слабое тело и шёпотом девичьим пытала. А потом она и сама будто бы устала - затих ветер, звон прекратился, да и мир на место вернулся. Не было топей, искривлённых деревьев, среди сугробов высоких тропы вновь появились. Князь дышал тяжело, как пёс после долгого бега, ног своих не чувствовал совсем. Накатила усталость смертельная и он упал на снега, не в силах больше встать до утра.