Односторонний билет в Солнечный

Глава 2

Дверь туалетной кабинки щёлкнула за ней, отсекая, но не заглушая до конца тот мир. Здесь, в маленькой, отделанной бежевым мрамором комнатке, пахло дорогими ароматическими свечами с нотками жасмина — ещё одна попытка замаскировать суть происходящего под изысканность.

Яна прислонилась спиной к прохладной двери, будто пытаясь удержать напор. Но он просачивался сквозь дерево: приглушённый, навязчивый гул банкетного зала. Лязг приборов, взрывы подобранного смеха, бархатный голос ведущего, произносящий очередной тост «за прекрасную пару», размытый войнк-поп-хита, который выбрал не она. Звуки складывались в тяжёлую, давящую волну.

Она подняла голову и столкнулась взглядом с собственной невестой в зеркале во всю стену.

Отражение было безупречным и абсолютно чужим. Платье. Боже, это платье. Белоснежный монстр из французского кружева и шёлка, с корсетом, впившимся в рёбра, и юбкой-колоколом, которая не давала сделать шаг шире тридцати сантиметров. Его выбирала мама, а одобрила будущая свекровь. «В таком сразу видно породу, Яночка», — сказала мама, а свекровь многозначительно кивнула.

Волосы, обычно вьющиеся и непослушные, были закованы в сложную конструкцию из завитков, шпилек и жемчужных нитей, тяжёлую, как шлем. Голову было больно повернуть. Макияж — безупречная маска: стрелки, идеальные стрелки, которые она никогда не умела рисовать, губы, подведённые так, чтобы визуально увеличить их полноту, румяна на самых выгодных скулах. Её лицо напоминало куклу из витрины дорогого магазина: красиво, стильно, безжизненно.

И глаза. Свои же, серо-зелёные, всегда такие живые и немного испуганные, теперь смотрели на неё отражённые, пустые и остекленевшие. Как у пойманного зверька, который уже перестал бороться.

За дверью грянули аплодисменты. Яна вздрогнула, и тяжёлые бриллиантовые серёжки, подарок жениха («чтоб не стыдно было в людях показаться»), качнулись, впиваясь холодными шипами в мочки ушей. Боль была острой, знакомой, почти успокаивающей в своей реальности. Она прикоснулась пальцами к одному из камней. Он был идеально огранён, холоден и абсолютно бездушен.

В груди сжалось так, что перехватило дыхание. Не волнение невесты. Не «священный трепет». Это было знакомое, гадкое чувство — паническое, всепоглощающее удушье. То самое, что подкатывало к горлу каждый раз, когда мама говорила: «Ты должна», когда папа одобрительно хлопал Максима по плечу: «Сынком буду звать», когда сам Максим вносил в таблицу Excel её «зону развития»: «курсы кулинарии, чтобы ужин в семь, меньше фантазий, больше практичности».

Она смотрела на невесту в зеркале и не видела себя. Видела проект. Удачный, одобренный всеми проект «Семья Яны». И этот проект предавал ту, настоящую Яну, которая где-то там, глубоко внутри, кричала в истерике, рвала это кружево и бежала без оглядки.

Её взгляд, беглый и отчаянный, ища точку опоры, упал на маленькую бисерную сумочку, брошенную на раковину из оникса. Атрибут невесты. Внутри, она знала, лежали ключи от квартиры, которую они выбрали с Максимом (он выбирал район, она — цвет обоев на кухне, «но не слишком яркий, Яна»), новый iPhone и… что-то ещё. Что-то случайное, завалявшееся с прошлой, другой жизни.

Случайная старая фотография.

Дышать стало не просто тяжело, а невозможно. Она оттолкнулась от двери и сделала шаг к раковине, к сумочке, к тому единственному кусочку своего прошлого «я», которое, возможно, ещё можно было спасти.

Дрожащие пальцы расстегнули миниатюрную застёжку сумочки. Внутри, среди бархатной темноты, нащупали холодный корпус телефона, связку ключей и гладкий уголок бумаги. Она вытащила его.

Это была обычная фотобумажная распечатка, уже немного потёртая по углам, с загнутым краем. Её кто-то распечатал давно, на домашнем принтере, и она провалялась в старой сумке, пока не перекочевала сюда, в этот гламурный ад.

Яна развернула снимок.

И мир в туалетной кабинке на секунду перевернулся.

На фото был летний день, залитый солнцем. Какая-то зелёная поляна, палатки на заднем плане, толпа людей в ярком. И она. Та самая, настоящая. Волосы — каштановый ореол взлохмаченных кудряшек вокруг головы, некоторые прилипли ко лбу. Никакого макияжа, только веснушки на носу и загар. На ней рваные джинсы, забрызганные чем-то синим и розовым (краска от холи? она тогда впервые попробовала), и простая серая футболка с полустёршимся принтом какой-то несуществующей группы.

Но главное — её лицо. Вернее, её улыбка. Широкая, неудержимая, до ушей, обнажающая чуть неровные зубы. Глаза, прищуренные от смеха и солнца, сияли такой беззаботной, дикой радостью, что от этого снимка, казалось, исходило тепло. В руках она держала огромную, воздушную, как облако, пачку розовой сахарной ваты и, судя по всему, кричала что-то, повернувшись к фотографу.

Это была она. Три года назад. На каком-то забытом теперь фестивале indie-музыки, куда она поехала автостопом с подругами, солгав родителям, что едет на учебную конференцию.

Яна медленно подняла глаза от фотографии к своему отражению в зеркале. И провела мучительную, безмолвную параллель.

Джинсы в краске — против тонна кружева.
Растрёпанные кудри — против шлема из жемчуга.
Сахарная вата в руках — против тяжёлой хрустальной фужеры с шампанским, которую она не хотела.
Улыбка, от которой светлело вокруг — против неподвижной, нарисованной маски.

И самое главное — глаза. На фото в них горел огонь жизни, авантюры, себя. В зеркале же смотрели два потухших, красиво оформленных озера страха и покорности.

Кто эта девушка в тяжёлом платье принцессы? Что она делает здесь, в этой золотой клетке под названием «идеальная свадьба»?

Вопросы висели в воздухе, но ответы на них уже бились в её груди, горячими, болезненными толчками. Это не я. Я здесь не должна быть. Я украла у себя эту улыбающуюся девчонку с сахарной ватой и похоронила её под чужими ожиданиями.

Дыхание перехватило окончательно, в глазах потемнело. В ушах зазвенела тишина, заглушая на мгновение гул праздника.