Одолжи мне счастье

Глава 11 Картины забытой вечности

12:39 — 13:10
Она вышла из душа, босая, в моей футболке.
Запах её шампуня забрал мой мозг. Я молча наливал кофе.
— Ты не против овсяного печенья? — спросил я, просто чтобы не молчать.
— Только если оно не из прошлого века, — ответила она.
Мы ели всухомятку, как будто это нормально — завтракать с кем-то, кто кажется сном.

13:10 — 14:30
Она сказала:
— Надо проветриться.
Я кивнул.
Она надела мою худи — утонула в ней, как будто пряталась от улицы.
Мы гуляли дворами. Без цели, без спешки. Периодически она касалась меня локтем.
Я купил ей воду. Без сахара.
— Удивлён, — сказала. — Обычно мужчины не замечают такие мелочи.
Я просто пожал плечами.

14:30 — 15:40
Мы зашли в супермаркет.
Вино, хлеб, сыр, лимон. Она взяла свечу и кивнула:
— Просто доверься.
Я смотрел на неё и чувствовал, как с меня снимают броню.
На кассе она взяла леденец.
— На случай эмоционального перегрева, — объяснила.
Я усмехнулся. Я уже перегрет.

16:16
Вернулись.
Она исчезла на кухне всего на двадцать минут — достаточно, чтобы я подумал, что она ушла. Но потом услышал, как она зовёт меня тихо, почти заговорчески:
— Джаспер… и захвати кофту.

На лестнице было темно. Я поднялся на крышу впервые за всё время, что жил в этом доме.
Там горели свечи. Пара, не больше. Ветер пытался задуть их, но она нашла способ спрятать пламя в чашках. На бетонных плитах — тонкое одеяло, бутылка вина и две чашки.
А за спиной — город. Огни, как забытые мечты, мигают где-то внизу.

— Ты устроила это на моей крыше? — спросил я, усаживаясь рядом.
— Ну, технически — это наша крыша, — усмехнулась она. — Просто ты раньше не знал.

Я не спросил, как она достала ключ от выхода. Это была Сабрина. У неё всегда есть путь туда, где ей нужно быть.

Мы молчали какое-то время. Пили вино. Я чувствовал, как с неё уходит напряжение. Как будто впервые за долгое время она просто... сидит.

— Иногда я представляла себе это, — сказала она, глядя на город. — Небо, ночь, кто-то рядом, кто не ждёт от меня ничего.
— А я вот ждал, что кто-то наконец поднимет меня на крышу, — ответил я, и она улыбнулась.

Наши тела в постели снова узнали друг друга. В тот вечер мы не целовались, как в первый раз. Мы уже знали, как это. Но поцелуи были другими — неторопливыми, тёплыми, будто мы наконец разрешили себе быть ближе.
Мы лежали рядом, и её пальцы гладили мои руки — не для возбуждения, а просто, чтобы запомнить форму, тепло, неровности.Без игры, без спешки. Как будто мы открывали друг друга заново.
И когда всё закончилось, она прижалась ко мне и сказала:

— Не забывай эту ночь. Даже если всё пойдёт не так.

А я подумал: «Как можно забыть то, что впервые сделало тебя счастливым по-настоящему?»

.......

Я проснулся от звука, который пробирает до костей.
Крик. Не внешний — душевный. Рваный, как если бы что-то выдирали изнутри.

Сабрина сидела в постели, полуобнажённая, прижав ладони к лицу. Дыхание — резкое, грудное. Волосы растрёпаны, кожа мокрая от слёз и пота.
Я не сразу понял, где она, и где я. В комнате стояла тишина, будто мир затаил дыхание. Только её плач звучал, как будто ночью в этот дом ворвалось прошлое.

— Сабрина... — позвал я мягко, но она не ответила. Смотрела в одну точку, пустую, полную чего-то ужасного.

Я осторожно сел рядом, коснулся её плеча. Она вздрогнула, как будто даже прикосновение было болью.

— Что случилось? — шепнул я.

Она глотнула воздух. Долго. Потом прошептала:

— Её... Сюзанну... я видела, как её убили. Там, в тюрьме...
— Это был сон, — сказал я. — Это не сейчас. Это не реальность.

Она посмотрела на меня. В её глазах было всё: ужас, вина, беспомощность.

— Но всё чувствовалось как правда. Я не могла отвернуться. Как будто кто-то держал меня за волосы и заставлял смотреть...

Я обнял её. Тихо, крепко. Без слов. Не чтобы успокоить — чтобы быть.

Она сжалась, как ребёнок, спрятав лицо в моей груди.
Я не понимал как ее успокоить.
Как позвать, чтобы она услышала, как догнать ее душу, ускользающую от меня...
Ведь она такая таинственная и неизведанная это страна слез...

Мы не ложились обратно.

Я сделал чай — мятный, самый нейтральный на свете. Она сидела на краю кровати, кутаясь в плед, будто это было её единственным щитом.

Я поставил кружку перед ней, сел рядом, и тогда она сказала:

— Расскажи мне сказку.

— Сказку?

Она кивнула. Глаза ещё влажные, но в них уже был не ужас — а детская просьба: не отпускай меня.

— Только... не про принцессу. Лучше про кого-то... как ты.

Я хотел выбрать сказку с счастливым концом но в моем арсенале это редкость, но все же благодаря библиотеке в моей голове нашлась одна старая и классическая сказка.

Я с лёгким тоном, почти шепотом начал неспешно...

Там, где касатки рисуют круги на поверхности времени,
а хитрый жук катит солнце по небесной линии,
там живёт моя тоска — тихая, но с острыми краями.
Я иду к тебе, по самому одинокому маршруту,
на корабле, который сделал сам, из бумаги, из упрямства,
с клубникой в декабре — не потому что можно, а потому что ты веришь.

Я не герой. Я просто идущий.
Где-то в холодной зоне, в центре грозы,
я вывожу координаты по луне —
белой, далёкой, как твоя душа в моменты, когда ты не хочешь, чтобы я подходил.
И всё равно подхожу.

Я несу тебе эти плоды, которые никто другой не смог бы сорвать.
Вопреки ураганам, вопреки сомнениям.
Ты — моя гавань. Но не тёплая. Острая.
Такая, в которой нельзя встать на якорь,
но можно остаться, если перестать быть собой.

Я боюсь устать.
Но если есть ты — я не устану.
Я сжигал в себе целые жизни, превращал их в птиц,
а они возвращались ко мне не письмами,
а стёклами под ноги.

Если я не доплыву — забудь.
Но если приплыву — открой окно.
Я буду стоять там.
С клубникой. В декабре.
На самом одиноком корабле
Я приду к тебе с клубникой в декабре,
Или в январе, или в феврале, или еще попозже.
Лишь один вопрос: а ты дождаться сможешь, а?
На самом одиноком корабле
Я приду к тебе с клубникой в декабре.
Просто верь мне, как ребёнок, что так можно -
Тогда сможешь ты сорвать плоды те, что другие не смогли.