Одуванчик для бывшего. Отпуск не по плану

Глава 4

Зара.

— Мда... И что нам теперь с тобой делать? — Спрашиваю устало, глядя в огромные, круглые и полные испуга глаза Зорьки.

Корова стоит по самую шею в мутной воде, в яме, что осталась ещё с советских времён — здесь когда-то была силосная яма, потом вроде как пруд копали. Не докопали, забросили, забыли. А Зорька вот вспомнила. Второй раз за год.

Мы яму эту досками перекрываем, да ребятня местная стройматериал на шалаши мигом растаскивает. А закопать ресурса пока нет. И хорошо, что она обычно пустая стоит. А после недели затяжных дождей вот, водой наполнилась.

Вокруг толпятся мужики. Топчутся на краю, переглядываются.

— Что делать будем? Как в прошлый раз? — Гена, плотник наш, потирает затылок.

— А Зараза что говорит?

Усмехаюсь тихо.

Прилипло же прозвище.

Нет, это они ласково. Обижать меня тут никто не станет.

Сначала звали «Зара Захаровна», которое очень быстро превратилось в «ЗаразаХаровна». Вскоре мы отмели всяческие формальности, оставив простое «Зараза».

— Как в прошлый раз, — киваю. — Подгоняйте машину. Лебёдку тяните. Только без резких движений, Зоренька наша уже на взводе.

Опускаюсь на корточки у кромки ямы. Тяну руку к Зорьке, та нервно передёргивает ушами. Глаза влажные, шерсть цвета молочного шоколада блестит от воды.

— Тихо, девочка. Сейчас вытащим тебя. Держись. Терпи, — шепчу, успокаивая её, как ребёнка.

Зорька, как ни странно, слушает. Дышит тяжело, но не мечется.

— Дура ты упрямая. Ну кто тебя тащил сюда, а? Травы не хватало? Или острых ощущений захотелось?

Она тянется ко мне мордой, хлюпает носом и фыркает, будто раскаивается. А я ладонью веду по бархатному тёплому лбу.

Вот ведь мучение, а не корова.

От тревоги тянет в животе. Не люблю, когда подопечные в беде. Даже если подопечная — пятисоткилограммовая дурында, что вечно лезет туда, куда не просят. Если где можно застрять, она там и окажется. То в забор рогами влетит, то в огород к бабе Нюре залезет морковку воровать, и запутается в проволоке.

— Зараза, а может, ну её? — Ворчит дед Коля, местный советчик на все случаи жизни. — Сдадим эту головную боль на комбинат. Сколько можно каждый месяц народ гонять?

Резко поворачиваюсь.

Ледяной взгляд срабатывает лучше повышенного тона.

— Понял, — поднимает руки в примирительном жесте. — Тогда яму эту засыпать надо. Давно уж пора.

— Я уже говорила. Я дважды звонила в райцентр, спецтехнику нам не пришлют до конца июля. Самосвалы сейчас все на трассу согнали, там асфальт кладут.

Мужики вздыхают и матерятся, однако спорить никто не лезет — знают: если я что сказала, значит, так оно и есть. И если бы можно было сделать по-другому, я бы уже сделала.

Гудит мотор подъезжающей машины. Мужики вытягивают трос. Машут мне, мол, отходи. Сую руки в карманы штанов, стараюсь сохранять внешнее спокойствие, только сердце колотится быстрее обычного.

Не от страха.

От злости. На эту проклятую яму и на себя. На то, что меня не хватает быть везде и сразу, к моему огромному сожалению.

Мужики вязнут по щиколотку в грязи. Воняет тиной и каким-то болотным перегаром. Зорьку обвязывают стропами под грудь.

— Аккуратней, ребят. Медленно. Без рывков.

Трос натягивается, вода колыхается, Зорьку дёргает вперёд. Она мычит так, что в ушах звенит. Воет сиреной. Как будто жалуется и на себя, и на судьбу, и на то, что опять во что-то влипла.

— Стоп! — поднимаю руку.

Машина тормозит. Зорька, словно окаменев, выкатывает глаза.

— Да страшно ей просто! Тяни!

— Нет, — качаю головой. — Она не боится. Болит что-то. Зацепилась, может?

Мужики переглядываются, чешут головы.

Снимаю рубашку, стаскиваю свободные штаны. Под ними — просто хлопковое бельё и длинная футболка.

Никто не ржёт и не пялится. Я не женщина для них.

Шаг в мутно-зелёную застойную воду. Холодная жижа, воняющая илом, со счастливым хлюпом обволакивает мои ноги. Спускаюсь по пояс, по горло… Последнее, что вижу — округлившиеся глаза Зорьки.

Делаю глубокий вдох и ухожу с головой.

Мрак. Вязкая темнота. Наощупь иду вдоль бока Зорьки, пальцы скользят по мокрой шкуре. Корова дёргается, но я мимолётно глажу её по бедру, успокаивая.

Пальцы отыскивают верёвку, туго обвязанную вокруг задней ноги.

Дёргаю — нет, не идёт.

Всплываю.

— Нож! — Кричу.

Секунда, и в руке оказывается старый охотничий нож. Снова ныряю.

Режу осторожно, чтобы не поранить Зорьку.

Устремляюсь к поверхности.

— Готово. Тяните! — Пытаюсь отдышаться.

Машина снова гудит. Трос натягивается, и Зорька, чавкая копытами по грязи, медленно вылезает из ямы. Мужики её подстраховывают, подталкивают с боков, чтоб не завалилась. Когда она, вся дрожащая и обмякшая, встает на ноги, никто не пускается в рукоплескания — мужчины лишь молча и с облегчением выдыхают.

Петька помогает мне выбраться наружу. На плечи мои тут же кто-то накидывает тёплую флисовую кофту, согретую теплом чужого тела.

— Вот она, настоящая русская баба! — Шутят мужики. — И коня остановит, и корову спасёт.

— Иди-ка домой, — качает с укором головой дед Коля. — Заболеешь.

Скручивая волосы в жгут, выжимаю из них воду.

— Зараза к заразе не липнет, — улыбаюсь. Наглаживаю Зорьку по носу, заглядываю в огромные, благодарные глаза. — Артистку нашу к Наталье отведите, пускай осмотрит.

Влетаю в свои свободные штаны, взмахиваю устало рукой на прощание и медленно бреду к дому.

Мне нужна баня. И горячий чай. А еще пару минут пообниматься с Василиской, моим маленьким одуванчиком. Она наверняка бедной бабе Тасе покою не даёт весь день.

Вечереет. В воздухе витает запах яблоневого цвета. Ветерок чуть холодит влажную кожу.

Иду по деревне — родной, можно сказать, выстраданной. Вокруг бурлит жизнь, на поляне под навесом баба Тома варит очень модное нынче одуванчиковое варенье, а вокруг неё толпятся городские красавицы. Щебечут, снимают на телефоны.