Одуванчик для бывшего. Отпуск не по плану

Глава 7

Зара.

Дорога до дома короткая, десять минут по ровной деревенской улице. Но сегодня этот маршрут кажется мне бесконечным.

Каждый шаг отдаётся в висках эхом недавних ударов чужого сердца.

Я должна быть гранитом, а чувствую себя влажной глиной, которую одно неловкое касание превращает в бесформенную массу.

Никаких слёз, Зара.

Слёзы — это роскошь и слабость. Я не могу позволить себе быть слабой.

Ладони всё ещё помнят жар его пальцев, спина — шершавость коры. Смешно. Потратила годы, чтобы зацементировать в груди стальной стержень, а он стал пластилиновым от одного лишь взгляда на Истомина.

Болит.

Болит и ноет ещё за грудиной, как бы я не пыталась убедить себя в обратном.

Сжимаю кулак, ногти впиваются в кожу.

На повороте из‑за пышного куста сирени выныривает Коля — широкоплечий, в мятой футболке и растрёпанной гривой выжженых на солнце волос. В руках охапка ярких садовых цветов: васильки, календула, пара косматых мальв, выдранных с корнем.

— Зара‑за‑харовна, на тебе, держи красоту! — Он почти подпрыгивает, подсовывая букет мне под нос. — Взглянул на них и сразу про тебя вспомнил.

— А про баб Веру ты часом не вспомнил? С её клумбы ведь цветы. Она тебе уши открутит.

— Да ладно, баб Вера добрая, простит, — отмахивается Коля.

— Верни ей цветы.

Он будто не слышит и встаёт рядом, идём плечо к плечу по пыльной дороге к моему дому.

— Слушай, Зар, а пойдём вечером к реке? Я брошу камень в воду, испугаю карасей, ты посмеёшься…

— Коль, прости, у меня сегодня был день тяжёлый.

— Да у тебя каждый день — тяжёлый день, — бормочет обиженно.

— Да, так и есть. У меня каждый день — тяжёлый день. Василиска скоро домой вернётся, а у меня ужин не готов. Огород не политый стоит. Элементарно спать хочется, Коль, понимаешь?

— Слушай, Зарина, вот ты скажи мне… Только честно! Я тебе нравлюсь, а?

Господи, да вы что, с цепи все сегодня сорвались?

Устало вздыхаю.

— Честно — не нравишься, — кладу ладонь на сердце. — Коль, ну ведь говорила я тебе уже это. Много раз говорила. Не моё, извини.

— Извини, — повторяет и отклячивает нижнюю губу. — Ну, сама ведь знаешь: женское «нет», это, считай, «да», только зашифрованное.

— Твой толковый словарь женских сигналов давно и безнадёжно устарел.

— Так ты мне новый подари.

— Подарю. Как только напишу. Специально для тебя, эксклюзив.

Смеётся, но обида из глаз его не уходит. Идёт рядом, шаркая по щебню.

— Коль, ну не таскайся ты за мной хвостом. Прошу, домой иди.

— Кому я мешаю? Просто провожаю.

— Я знаю дорогу.

— А я охраняю.

— От кого? Кому я нужна?

— Мало ли… — Хмурится. — Городских много нынче. Ты не видишь, как они пялятся. А я вижу — пялятся. Глаз не отрывают. Так и думают, как нашу Заразу спрятать в кармашек и утащить с собой, в каменные джунгли свои. А нам как без тебя? Никак. Развалится тут всё.

— Дурак ты, Коля, — смеюсь.

Подходим к дому. Тянусь к засову калитки.

— Цветы‑то заберёшь хоть? — Коля пихает мне охапку. — Не тащить же их обратно…

— Заберу. Но завтра к бабе Вере зайди и извинись. Понял?

— Понял, — недовольно дёргает щекой.

Разворачивается и уходит медленно, словно даёт мне последний шанс передумать.

Но… Нет.

Это — точно нет.

Захлопываю низкую калитку.

Сад наполнен густым жужжанием пчёл — разволновались что-то под вечер.

Дверь дома привычным скрипом встречает хозяйку. Захожу и приваливаюсь к двери спиной.

Яркие головки цветов беспорядочно дрожат, улавливая мой пульс.

И снова в голове всплывает лицо Истомина. Глаза его, цветом почти как полевые васильки.

Разлюбила?

Думала, что да.

Но тело, предатель, помнит каждую точку, куда ложились его ладони. И глупое неприрученное сердце всё ещё отзывается на голос, в котором сталь и шёлк замешаны поровну.

Хрусть.

Пальцы неожиданно стискивают стебли сильнее, и хрупкая мальва ломается.

Сглатываю горечь. Слезы не идут, этот механизм во мне давно заржавел.

Я сильная.

Я должна быть сильной.

Особенно сейчас, когда в доме вот‑вот зазвучат торопливые шаги Василиски.

Ставлю букет в жестяную лейку у порога — пусть живут, ни в чём они не виноваты.

На плиту водружаю кастрюлю, заставляю руки совершать привычные ритуалы, лишь бы не дать сердцу выбить дверь и помчаться обратно в сад, к тому, кто всегда умел ломать барьеры одним лишь взглядом.

Не успеваю как следует погрузиться в рутину домашних дел — в дверь громко и торопливо стучат.

Открываю.

На пороге баб Тася. Всполошённая, щёки пунцовые.

— Зарочка, милая, не забегала Васька? Я на секунду глаза отвела — и поминай как звали! Думала, домой может рванула?

— Нет её дома.

— Господи!

— Спокойно, баб Тась, сейчас найдём сорванца. Садись, чаю попей, выдохни, а я пока схожу поищу её. Все свои здесь, все Ваську знают. Не обидят.

— Какой там чай! Зара, ты уж прости старую!

Стенания баб Таси прерывает очередной стук в дверь.

Обе подскакиваем от неожиданности.

— Может, это она? — Баб Тася бросается к окну и отдёргивает кружевную занавеску до того, как я успеваю открыть. — Ох, Васенька нашлась! Да ещё и мужчину привела!

Выглядываю через её плечо, и сердце проваливается в пятки.

На крыльце стоит Роман. Держит маленькую ладошку Василиски в своей.

У дочки грязные колени, волосы в зонтиках одуванчика, но улыбается она, будто поймала самого большого кузнечика в мире.

А кузнечик, нужно сказать, действительно огромный. На моём скромном крыльце его внушительное тело выглядит нелепо. Словно вот-вот растрескаются старые доски, и провалится Истомин куда-то в самый центр земли вместе с моей дочерью.

С моей… И своей дочерью.

Он узнает. Поймёт. Высчитает.

Боже…

— Баб Тась, — хватаю её за плечи, судорожно сжимаю и шепчу быстро, горячо. — Ты должна мне помочь!