Офицер. Право на измену

Глава 1. Волк и его стая. Михаил

Рассвет на полигоне всегда пахнет порохом и мокрым песком.

Я стою на наблюдательной вышке, втягиваю ноздрями этот привычный, родной запах и чувствую, как внутри разливается спокойствие. Здесь я дома. Здесь всё просто и понятно: есть приказ, есть задача, есть собака. Остальное не имеет значения.

Внизу, на учебном поле, бойцы третьего взвода гоняют «немцев» по полосе препятствий. Крики, лай, маты — обычное утро обычной воинской части. Где-то там, за бетонным забором, шумит город, спешат на работу люди, решаются какие-то важные проблемы. А здесь — только песок, пот и железная дисциплина.

— Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться?

Я оборачиваюсь. На ступеньках вышки застыл рядовой Соколов — молодой, глаза горят, форма сидит как на корове седло. Третий месяц служит, а всё никак не научится заправлять берцы по уставу.

— Обращайся.

— Там это... Миха опять не хочет работать. Второй раз уже мимо проходим, а он садится и смотрит. Может, заболел?

Я усмехаюсь. Смотрю вниз, туда, где на фоне серого бетона барьера застыла темно-рыжая тень. Миха сидит, задрав морду к небу, и с абсолютно философским видом наблюдает за пролетающими мимо воронами. На Соколова, который тщетно пытается привлечь его внимание куском мяса, пёс даже не смотрит.

— Заболел он, — говорю я, спускаясь по лестнице. — Скукой он заболел, Соколов. Ты с ним уже час на одном месте топчешься. Он же не щенок, чтобы за кусочком бегать. Ему интерес нужно поддерживать.

— Так я и так... — лепечет Соколов, семеня за мной.

— Помолчи. Смотри.

Подхожу к Михе. Он тут же поворачивает голову, и в умных карих глазах загорается узнавание. Не та раболепная радость, с которой встречают хозяина обычные собаки, а именно узнавание — спокойное, уверенное, равное. Мы с ним давно уже не хозяин и пёс. Мы напарники. Партнёры. Можно сказать, братья по крови, только у него шерсть рыжая, а у меня — щетина на подбородке.

— Ну что, брат, — я присаживаюсь на корточки, треплю его за ухом. — Скучаешь?

Миха коротко вздыхает, словно жалуясь, и косится на Соколова. Взгляд красноречивее всяких слов: «И долго мне этот лопух будет мозги компостировать?»

— Понимаю, — киваю я. — Ладно, давай разомнёмся.

Встаю, отхожу метров на тридцать. Достаю из кармана рабочий рукав — старый, потрёпанный, пропахший потом и кожей. Надеваю на правую руку.

— Мих, готов?

Пёс мгновенно преображается. Исчезает философская лень, исчезает снисходительность к человеческой глупости. Тело напрягается, подшёрсток на холке встаёт дыбом, из горла вырывается низкий, вибрирующий рык. Он уже не просто собака. Он — машина для защиты, элитный боец, прошедший такую подготовку, что некоторые спецназовцы обзавидуются.

— Фас!

Бросок. Миха срывается с места с такой скоростью, что песок взлетает фонтаном. Тридцать метров за полторы секунды — для его возраста и веса фантастический результат. Удар — и я едва удерживаюсь на ногах, когда его челюсти смыкаются на рукаве. Он висит, рычит, трясёт головой, пытаясь вырвать «руку» из сустава. Глаза горят бешенством, но я-то знаю: в этом бешенстве нет ни капли злобы. Чистая работа.

— Довольно, — командую я спокойно.

Миха разжимает челюсти мгновенно. Садится, тяжело дышит, но взгляд всё ещё цепкий, готовый к новой команде. Соколов сзади выдыхает так, будто сам только что пробежал кросс.

— Вот... вот это да, — бормочет он. — А почему он у меня так не работает?

— Потому что ты для него никто, — отвечаю беззлобно. — Для него есть я, есть дочка моя, Дашка, есть жена... ну, допустим. И есть все остальные. Ты пока в списке «все остальные». Чтобы попасть в его стаю, нужно заслужить. Мясом тут не отделаешься.

— А чем? — глаза у пацана действительно загораются интересом.

— Временем. Терпением. Уважением. — Я снимаю рукав, прячу в карман. — Он же чувствует фальшь за версту. Если ты боишься — он знает. Если ты злишься — знает. Если ты врёшь — тем более. Собака, Соколов, это как женщина. Только честность и работает.

Соколов шмыгает носом, переваривая информацию. Забавный он ещё, зелёный совсем. Но старательный. Может, со временем что-то и выйдет.

— Ладно, давай заканчивай с барьером. Просто пройди рядом, не давай команду, пусть сам решит. Увидишь — перепрыгнет.

Я хлопаю Миху по холке, и мы идём дальше — вдоль полигона, мимо клеток с собаками, мимо казарм, туда, где в конце плаца высится серое здание штаба. Солнце уже поднялось выше, обещает жаркий день. Форма липнет к спине, но это привычно. За семь лет службы привык ко всему.

— Товарищ старший лейтенант, вас в штабе полковник ждёт, — навстречу попадается запыхавшийся связист. — Срочно.

— Иду.

Полковник Верещагин — мужик старой закалки. Прошёл Чечню, Дагестан, имеет ранения, но до сих пор лично выходит на построения и терпеть не может, когда подчинённые опаздывают. Я ускоряю шаг, Михе даже команды не нужно — он рядом, чуть позади и справа, как учили. Рабочее положение.

В штабе прохладно и пахнет машинописью. Поднимаемся на второй этаж, и у дверей кабинета я на секунду замираю. Из-за неплотно прикрытой двери доносится женский голос. Незнакомый. Низкий, с лёгкой хрипотцой. Такие голоса обычно либо у курящих женщин, либо у тех, кто умеет слушать и молчать. И то, и другое в нашей части редкость.