Офисный курорт

Пролог Белое платье, черные чернила

Пролог. Белое платье, черные чернила

Тишина в комнате была абсолютной и звенящей, словно после взрыва. Она стояла посреди хаоса, который сама же и создала, и не чувствовала под ногами пола. Мир сузился до размеров спальни, залитой предрассветным синим светом, и до смятого листа бумаги в ее руке.

Белое платье.

Оно висело на распашной вешалке перед зеркалом-трюмо, ослепительное, нетронутое, пахнущее свежим кружевом и несбывшимися мечтами. Платье принцессы. Платье невесты, которое должны были надеть всего через шесть часов.

Алиса медленно подняла руку и коснулась шёлка. Ткань была холодной и неживой под ее пальцами. Всего час назад она представляла, как коснется ее лицо Кирилла, когда он увидит ее в этом платье. Как расширятся от восторга его карие глаза, как дрогнут в улыбке губы. Как он прошепчет: «Ты самая красивая…»

Теперь эти губы, этот голос, эти глаза принадлежали кому-то другому. Другой женщине. Которая сейчас, наверное, спала, положив руку на живот, внутри которого рос его ребенок.

Ее пальцы сжались в кулак, сминая хрустящую бумагу. Она не читала. Она уже знала эти слова наизусть. Они выжигали ее изнутри, как раскаленное железо.

«Алиса, прости. Я не могу. Это самая сложная ночь в моей жизни, но я обязан быть честным. Марина беременна. От меня. Это ответственность, которую я не могу переложить на другого. Ты сильная, ты обязательно справишься и найдешь того, кто будет достоин тебя. Я же им не был. Прости. Кирилл.»

«Сильная». Какое удобное, трусливое слово. Оно снимало с него всякую вину. Он мог сбежать, спрятаться за спину «ответственности», оставив ее одну разбираться с руинами их общей жизни. А она должна была быть «сильной». Должна была «справиться».

Стеклянный осколок больно впился в подошву босой ноги. Она посмотрела вниз. На полу, среди обломков фоторамки, улыбался они с Кириллом. Это было прошлым летом на озере. Он обнимал ее, а она, запрокинув голову, смеялась чему-то своему, солнцу, счастью, жизни. Теперь стекло треснуло прямо по ее лицу, разделяя его на две нестыкующиеся половины.

Она не помнила, как швырнула рамку об стену. Помнила только хруст и чувство странного, мимолетного удовлетворения.

Глухой звонок в дверь заставил ее вздрогнуть. Сердце бешено заколотилось, выскакивая из груди. Он? Он вернулся? Передумал? Это был ужасный, подлый сон, и сейчас он войдет и обнимет ее, и все встанет на свои места?

Она, почти не дыша, подошла к двери и распахнула ее.

На пороге стоял ее отец. Не Кирилл. Его лицо было серым, осунувшимся за одну ночь. В руках он сжимал тот самый кремовый конверт, под свадебную марку. Тот, что они выбирали вместе три месяца назад, радостно споря о шрифтах.

— Пап… — ее голос сорвался на шепот.

Он не смотрел ей в глаза. Просто молча протянул конверт.
—Его мать привезла. Попросила передать лично.

Его мать. Которая всегда называла Алису доченькой. Которая вчера помогала ей примерять фату.

Алиса взяла конверт. Он был тяжелым, как будто отлитым из свинца.

— Он… — она попыталась что-то спросить, но слова застряли в горле.

— Он уехал, Алисочка, — голос отца прозвучал хрипло и устало. — С ней. В аэропорт. Сказал, что будет лучше… если ты не станешь его искать.

Он повернулся и ушел, оставив ее одну на пороге с этим письмом, с этой правдой, с этой новой, чудовищной реальностью.

Дверь закрылась. Алиса медленно сползла на пол в прихожей, прижимая к груди злополучный конверт. Внутри все было пусто и тихо. Не было даже слез. Только ледяная, всепоглощающая пустота.

Она сидела так, не знаю сколько. Смотрела на свое отражение в зеркале в прихожей — бледное, испуганное лицо, растрепанные волосы, простой хлопковый халат вместо свадебного платья. Жалкая пародия на невесту.

Потом ее взгляд упал на сумку. Ту самую, которую она с такой любовью собирала для первой брачной ночи. Кружевное белье, дорогой парфюм, книга стихов, которую он любил.

И что-то в ней щелкнуло.

Она поднялась. Наступила на осколок — острая боль пронзила ступню, но она почти не почувствовала ее. Она прошла в спальню, мимо того самого платья, и сорвала с двери гирлянду из бумажных сердец. Потом подошла к туалетному столику и смахнула на пол флаконы духов, вазочки с заколками, открытки.

Она дышала громко и прерывисто, как после марафона. В голове не было мыслей. Был только один, ясный и четкий, как лезвие, импульс.

Она не будет сильной. Она не будет справляться. Она не будет плакать в подушку и ждать, когда боль пройдет.

Она сбежит.

Она схватила свою свадебную сумку, вытряхнула из нее все ненужное — кружева, стихи, надежды — и сунула внутрь паспорт, кошелек, телефон. Потом подошла к шкафу, с силой сорвала с вешалки первое попавшееся платье — короткое, черное, никак не похожее на то белое — и натянула его на себя.

Ее пальцы дрожали, когда она набирала номер.
—Анна, — ее голос прозвучал удивительно спокойно и холодно, будто это говорил кто-то другой. — Свадьбы не будет. Медовый месяц отменяется. Но отпуск — нет. Берешь свой загранпаспорт и самое откровенное бикини, которое у тебя есть. Встречаемся через час в аэропорту. Летим со мной.

Она не стала слушать возгласы удивления и поток вопросов на том конце провода. Просто положила трубку.

Последнее, что она сделала перед тем, как выйти из квартиры, — подошла к платью. К тому самому, белоснежному, прекрасному, ненужному. Она сняла его с вешалки, скомкала в большой бесформенный шар и запихала на самую дальнюю антресоль, как прячут труп.

Потом вышла, громко хлопнув дверью. Не оглядываясь.

Внизу ее ждало такси. Она села в машину, и только когда автомобиль тронулся, по стеклу потекли первые слезы. Тихие, горькие, беззвучные.

Она смотрела в окно на просыпающийся город, на мир, который всего за час стал чужим и враждебным, и не знала, что ее побег окажется не бегством от боли, а бегством навстречу новой, еще более сумасшедшей истории. Истории, которая началась с предательства, а закончится… она не знала, чем закончится.