Офсайд

Глава 1

Эмилия

Университет Рейвенхолл

штат Пенсильвания, округ Филадельфии

Я никогда не верила в новые начала.

Мне всегда казалось, что это выражение придумали люди, которым хотелось придать бегству благородный вид: красиво назвать чемоданы, бессонницу, нерешённые проблемы и то странное чувство в груди, когда ты стоишь на пороге чужого места и пытаешься убедить себя, что именно здесь всё станет иначе.

Меня зовут Эмилия Вероника Харт, мне девятнадцать, и я перевожусь в Рейвенхоллский университет на второй курс клинической психологии после того, как получила грант. Достааточно внушительный, чтобы мой отец перечитал условия договора четыре раза, а мама трижды спросила, точно ли у них в кампусе есть хороший медицинский центр.

Мама была педиатром. Она умела разговаривать с детьми так, будто мир всё ещё можно починить пластырем, тёплым голосом и правильной дозировкой сиропа от кашля. Отец был главным юристом в финансовой компании и относился к документам примерно так же, как хирурги относятся к операциям: спокойно, внимательно и с лёгким презрением к чужой небрежности. Старший брат Эдвард пошел по его стопам, не смотря на разницу в пять лет, у нас с ним прекрасные взаимоотношения. Эдди, после завершения учебы, начал работать в компании вместе с отцом.

Я выросла в пригороде Чикаго, в доме, где по утрам пахло чаем и блинчиками и чистящими средствами, на стенах висели наши школьные грамоты, старые фотографии с балетных выступлений и футбольных матчей моего брата. У меня очень хорошая семья. Меня не заставляли быть лучшей, не ставили у стены ожиданий и не требовали приносить домой отличные оценки, медали, рекомендации и доказательства собственной ценности. Я сама всё это приносила, всегда была такой: если уж бралась за что-то, то до конца, до той степени, когда окружающие начинали говорить “Эми, может, хватит?”, а я мысленно отвечала, что хватит — это слово для людей, которые не умеют отличать усталость от предела. Я хорошо училась не потому, что боялась разочаровать родителей, и не потому, что хотела доказать кому-то своё превосходство.

Мне нравилось изучать французский и испанский, всемирную историю, я читала романы так, будто искала в них не сюжет, а рентгеновский снимок человеческой души. Ах да, еще и нейробиология, мне не хотелось поступать на медицинский факультет по стопам мамы, поэтому выбрала клиническую психологию.

Ещё я была и остаюсь чистюлей, возможно, из-за моей особенности .В детстве у меня была сильная аллергия на пыльцу, потом она стала спокойнее, потом снова вернулась, как неприятный знакомый, который не понял намёка, и с тех пор я относилась к воздуху, поверхностям и чужим привычкам с осторожностью, которую некоторые называли чрезмерной.

До Рейвенхолла был Уитмор.

Университет Уитмора в Северном Техасе казался неплохим выбором, когда я подавала документы после школы. Хорошая программа, тёплый климат, красивый кампус, возможность уехать достаточно далеко, чтобы почувствовать себя самостоятельной, но не настолько далеко, чтобы мама начала присылать мне новости о преступности в каждом городе между Иллинойсом и Техасом.

Первые недели я пыталась убедить себя, что мне нравится. Всё выглядело слишком ярким, будто кто-то выкрутил насыщенность мира в настройках до максимума и забыл вернуть обратно. Я ходила на пары, училась, знакомилась, отмечала в календаре дедлайны, покупала антигистаминные и делала вид, что мой организм не начал тихую войну с местной флорой.

Проблема была в том, что Северный Техас цвёл так, будто хотел получить за это академическую стипендию.

Пыльца была везде. В воздухе, на стекле, на одежде, в волосах, в горле, на коже, в постели, в мыслях. Мне казалось, что если открыть книгу, между страницами тоже окажется тонкий жёлтый слой моей ненависти. Я просыпалась с заложенным носом, выходила из комнаты с красными глазами, сидела на лекциях, стараясь не тереть лицо, и улыбалась людям, которые говорили: “О, да это просто сезон”.

Однокурссники говорили, что это просто сезон,но в северном Техасе сезон, судя по всему, длился вечно и когда пришло письмо из Рейвенхолла, я сначала подумала, что это ошибка. Меня уведомляли, что по результатам академических заслуг и рассмотрения заявки мне предоставлен грант на обучение с переводом на второй курс программы клинической психологии.

Рейвенхоллский университет находился в Пенсильвании, недалеко от Филадельфии, и принадлежал к тем учебным заведениям, о которых люди говорят, что попадаешь по праву наследования.

Это был элитный университет со строгим академическим отбором, сильными спортивными программами и закрытыми обществами. Туда попадали дети влиятельных семей, спортсмены с блестящими перспективами, студенты с деньгами, связями, амбициями или такими оценками, что даже люди со связями вынуждены были уступать им место.

Мой перевод занял несколько недель. Я отправляла документы, подтверждала зачёты, созванивалась с координатором программы, разговаривала с академическим консультантом, выбирала предварительные пары, переносила медицинские справки, писала письма, получала ответы, заполняла формы и каждый вечер открывала сайт Рейвенхолла, хотя уже знала его страницы почти наизусть.

Мама пыталась не показывать, что волнуется.

Получалось плохо.

— Филадельфия хотя бы ближе, чем Хьюстон, — сказала она однажды по видеосвязи, сидя на кухне с кружкой чая. — Это плюс.

— Да, это отлично, полет сократился на целый час — саркастично ответила я, собирая чемоданы.

Папа, сидевший рядом и просматривавший какие-то бумаги, не поднял головы, но заметил:

— Да, но интересен факт, что мили сократились, а билеты по какой-то причине выросли почти в два раза. Твоя мама была обескуражена.

— О да, пап, 45 долларов с человека, я думаю очень ударят по бюджету нашей семьи — смеясь произнесла я.

— Я сказал ей то же самое, солнышко — с ухмылкой ответил отец.