Огненная ловушка для кронпринца

3.1

На меня начали обращать внимание. Мужчины в деловых сюртуках улыбались, приподнимая шляпы, дамы оглядывались с лёгким недоумением — что делает аристократка в бальном платье посреди вокзальной суеты?

Я чувствовала себя рыбой, выброшенной на сушу: блестящей, нелепой, задыхающейся.

Вокруг царил привычный вокзальный хаос. Люди спешили, тащили чемоданы, выкрикивали имена, смеялись, спорили, обнимались. Я же стояла словно статуя среди этой суеты, остро ощущая каждый всплеск чужой жизни как удар по нервам.

Взгляд рассеянно скользил по перрону, пока не зацепился за необычную сцену. У вагона третьего класса двое носильщиков грузили массивную клетку.

Внутри были птицы.

Не воробьи и не голуби, а изысканные, с переливающимся оперением, будто сотканным из лунного света. Их крылья трепетали, но места для взмаха не хватало — прутья безжалостно ограничивали каждое движение.

Рядом с клеткой стоял смотритель — сухопарый мужчина в поношенном сюртуке. Он, не торопясь, проверил замки, поправил перекладины, бросил внутрь горсть зерна. Его лицо не выражало ни жалости, ни раздражения. Лишь холодную сосредоточенность человека, привыкшего обращаться с живыми существами как с грузом.

Одна из птиц рванулась к прутьям, ударилась грудью. Снова и снова. Безнадёжно, отчаянно. Остальные лишь тревожно переступали с лапки на лапку, смирившись с участью.

Я замерла, заворожённая этой картиной.

Птицы… такие прекрасные, такие свободные в своей природе…

И такие беспомощные в клетке!

Их перья сияли даже здесь, в сером свете вокзальных фонарей. Но это сияние казалось насмешкой: красота, запертая за решёткой.

Смотритель хлопнул крышкой, закрепил замок и кивнул носильщикам. Вагон дрогнул, готовясь к отправлению. Птицы метнулись в угол и сбились в дрожащую стайку.

И вдруг меня пронзило - это же я!

Бегство — та же клетка. Только вместо прутьев — страх. Вместо замков — стыд. Вместо смотрителя — мои собственные сомнения, методично лишающие меня воли.

Уехать — значит стать такой же птицей. Красивой оболочкой без права на полёт. Смирившейся. Запертой.

«Ты сбежишь, — прошептал внутренний голос. — Но от кого? От себя? Думаешь, расстояние избавит тебя от огня, который ты разбудила? Но огонь внутри. И от него не сбежать. Как и от последствий содеянного. Кто, если не ты, разгребёт теперь этот хаос?»

Я закрыла глаза. Вдохнула запах угля и железа, пропитавший воздух. В ушах всё ещё звучало безнадёжное биение крыльев о прутья.

Но теперь я знала: моя свобода не в побеге.

Она — в том, чтобы остаться. Встретить последствия. Ответить за свои действия.

— Нет, — произнесла я твёрдо, глядя вслед тронувшемуся поезду. — Я не уеду.

Птицы в клетке продолжали свой безмолвный танец отчаяния, а я развернулась и шагнула прочь.

Не от проблем, а навстречу им.

Быстро нашла экипаж и назвала адрес тётушки. Мередит Терса — сенатор, женщина железной воли и острого ума. Она не задавала лишних вопросов, но и не прощала промахов.

Мысль о том, что придётся объясняться, заставляла сердце биться чаще, но другого убежища у меня не было.

Городской особняк встретил меня тишиной и тонким, едва уловимым ароматом старинного дерева, полированной бронзы и засушенных лавандовых букетов, прячущихся в укромных уголках. В воздухе витала едва ощутимая нотка воска — словно дом ежедневно проходил обряд очищения, чтобы сохранить благородную строгость линий и сдержанную роскошь убранства.

Высокие окна, тяжёлые портьеры, мебель, отполированная до зеркального блеска — всё здесь дышало порядком и респектабельностью.

Я проскользнула в гостевую спальню. Словно тень, боясь, что вот‑вот раздастся строгий голос:

«Мирабель, что это значит?!»

Комната дышала сдержанной элегантностью. Той особой утончённостью, что рождается лишь под рукой женщины, умеющей превратить любое пространство в обитель уюта.

В центре возвышалась кровать с высоким резным изголовьем из тёмного дуба. Её украшали тончайшие узоры — вьющиеся виноградные лозы и едва заметные цветочные мотивы, выточенные с таким мастерством, что казалось, будто они вот‑вот зашелестят от лёгкого дуновения. Покрывало из мягкого бархата было небрежно откинуто у изголовья, обнажая белоснежные простыни с вышивкой по краям в виде крошечных бутонов роз. На стене напротив — пейзаж с изображением гор, холодных и неприступных, как сама сенатор Терса.

Я скинула платье, как змея кожу, и оно упало на пол, шурша шелками. Осталась в одной сорочке, дрожа от холода и нервного напряжения.

«Вот сейчас, — думала я, по-детски прячась под одеялом, — хлопнет дверь, и тётушка ворвётся сюда, сверкая глазами. Или ещё хуже — в дом нагрянут королевские гвардейцы, чтобы взять меня под стражу, как преступницу».

Но дом молчал.

Только моё сердце билось, как пойманная птица, нарушая эту тягучую тишину.

Сон пришёл неотвратимо, окутав меня липким туманом.

Я снова была во дворце. Только теперь коридоры, ещё недавно полные света и музыки, превратились в лабиринт из огня. Пламя вздымалось до небес, пожирая стены, потолки, картины… Всё, что когда‑то казалось незыблемым. Я бежала, но огонь настигал меня, как живой хищник.

Он не просто горел — он дышал. Клубы дыма обволакивали меня, как саван.

Вдруг перед глазами возникла стена из пламени — высокая, непроницаемая. Я хотела закричать, но голос застрял в горле вместе с дымом.

А потом огонь начал сужаться. Кольцо пламени сжималось вокруг меня, будто гигантская рука, готовая сжать в кулаке и превратить в пепел. Я чувствовала, как жар обжигает кожу, как волосы начинают тлеть… Как воздух превращается в раскалённый нож, вонзающийся в лёгкие.

— Нет! — вырвался из меня хриплый крик.

И я проснулась.

Солнце заливало спальню, пробиваясь сквозь тонкие занавески. В доме — тишина. Только моё сердце всё ещё билось в бешеном ритме, будто пытаясь вырваться из груди.