Огни чертогов Халльфры

ЧАСТЬ 1. СЛУГА КОЛДУНА. Глава 1. Ветер с севера

Шкатулка. Иллюстрация от автора

Гиа́цу проснулся среди ночи от странного звука. Сердце мальчика колотилось, одежда, которую он позабыл снять перед сном, прилипла к горячему телу, а в ушах всё звенел непонятный шум да загадочные слова — будто на чужом языке. Рядом тихо сопела На́я, обнимая брата: мать рассказывала истории на ночь, и голос её, видно, убаюкал детей. Гиацу высвободился из объятий Наи и сел, почёсывая макушку.

Необъяснимая тревога холодом бегала по спине. Мальчик напряжённо вслушивался во тьму, улавливая в ней дыхание спящих матери и сестры и даже сонное копошение мыши, устраивавшей гнездо в соломе. Закрытые ставни едва заметно вздрагивали от приходившего с моря ветра. Он то стихал, то налетал порывами, и колыхалось снаружи оставленное на верёвках бельё. Гиацу слышал, как трепещут платья, штаны да рубашки-айна́хи, как отчаянно бьются они, не в силах разорвать путы и улететь. Он и сам улетел бы — от страха. Да не мог.

Босые ступни коснулись пола, и Гиацу тенью шмыгнул к окну и отворил одну ставню. Ветер хлынул внутрь, затапливая дом прохладой. Мальчик попытался различить ещё хоть что-то, но лишь шум морских волн окутал его. Волны бились об извилистый скалистый выступ с запада и шипящей пеной набегали на пологий песчаный берег, обращённый к северу. Там, через два моря, соединённых узким, как горло дракона, проливом Тана́у, распростёрлись земли а́лльдов, которых здесь звали шамьхи́нами, «белокожими».

Гиацу никогда их не видел, но сосед, старик Чусе́н, прежде ходивший на торговом судне по всему северному побережью, говорил, будто люди эти и вправду имеют очень бледную кожу. Лица их не темнее парного молока, а волосы — словно золотистые поля на рассвете. Живут алльды на холодной каменистой земле, дающей скудные урожаи, и нрав их оттого скверный и дикий.

Ещё вчера Чусен сидел здесь во дворе и твердил, по-старчески щурясь:

«Помяни моё слово, Гиацу: тяжёлые времена грядут. Я сам видел, как загораются глаза у северян, едва покажешь им наши семкха́ты. Они зовут их «медовыми камнями» и высоко ценят — почти так же, как золото!»

«Но ведь это священные камни Семха́й-тана, — хмурился Гиацу. — Они должны лежать в его храмах, и никому не стоит их трогать».

«О, для алльдов Семхай-тан не указ! — отозвался старик. — Они верят в своих богов, а их боги алчны до красивых камней. Обворуют эти бледные люди наши земли, обчистят наши храмы — ни единого камешка не останется».

«Разве Семхай-тан не покарает их за это?»

«Боюсь, что нет, — покачал головой Чусен. — Они уплывут в свой тёмный и холодный край, и Семхай-тан, бог-солнце, не достанет их там».

«Что же у них, своих красивых камней нету? — разозлился Гиацу. — Зачем плыть к нам?»

«Не только камни влекут их… Много чего, — старик повернулся к мальчику и добавил тихо: — Они плывут за рабами. Ведь нет на свете никого прекрасней сема́нских женщин! Вот увидишь, преодолеют алльды Брюхо Дракона — Тагиха́м-море, ворвутся в пролив Танау, а там и рукой подать до нашей деревни».

«Отец не сдаст Танау», — сердито возразил Гиацу.

«Отец у тебя не воин, — вздохнул Чусен. — Набрали нынче всех, кто хоть как-то топор да копьё в руке держит. Но многие ли устоят? Алльды свирепы в битвах. Сам Ада́ху-тан — Северный Ветер — закалил их, и Тагихам-море им не страшнее запруды. А наши семанские земли для них больно лакомые. Ты уж береги тогда сестру свою, коли придут за нами».

«Никто за нами не придёт, — вступила вдруг в разговор мать Гиацу, и взгляд её — пронзительный, чёрный — уткнулся в соседа. — Ты, Чусен-тан, разболтался больно. Дел других нету?»

Старик замахал руками:

«Есть, есть! — но тут же сощурился: — А если придут? Что ты будешь делать? Тебя ведь первой уволокут, малышка Тахи́ё: ты вон какая красавица!»

Тахиё швырнула в старика ложку, которой помешивала еду в котле. Чусен увернулся, и позади него с грохотом упало сбитое ведро.

«Гиацу, подай сюда ложку, — велела мать. — А ты, Чусен-тан, не уворачивался бы. Дурь из тебя выбить надо: сам старый, а в голове — солома одна, — женщина недовольно свела брови: — Танау — наша крепость! Шамьхинам в жизни не пробиться сквозь Горло Дракона!»

«Хорошо бы… — Чусен закачался взад-вперёд от беспокойства. — Да вот боюсь я, что…»

«Шёл бы дела свои делать, тогда и бояться перестанешь! — оборвала Тахиё и тут же обратилась к сыну: — Гиацу, сбегай за Наей: обед готов».

Старик покосился на котёл и осторожно начал:

«А нельзя ли…»

«Можно, конечно! Вот заполню твой рот едой, меньше глупостей болтать будешь».

«Грубиянка», — проворчал Чусен, но к столу охотно подсел.

После обеда он отправился к себе, а Гиацу, растревоженный его словами, побродил вокруг дома да вернулся к матери. Тахиё мыла посуду в бадье, и тёплые солнечные пятна бегали по её сосредоточенному смуглому лицу. Ласковый ветер с Таха́й-моря — моря Головы Дракона — легонько играл с выбившимися из косы чёрными волосами, и сверкала в них алая лента, и переплетались её длинные концы.

«Мам?» — позвал Гиацу, садясь на лавку.